Спотинг - страница 7

Он не курил. Никогда. Даже в школе, когда все пробовали за гаражами, он отказывался. Не из принципа — просто не видел смысла. Но ритуал деда он помнил до мельчайших подробностей.

Дед выходил на балкон. Доставал сигарету. Мял её пальцами — не сильно, чуть-чуть, чтобы табак внутри стал рыхлее. Потом подносил к губам, но не прикуривал сразу. Смотрел на улицу. На деревья, на небо, на прохожих. И только потом — щелчок зажигалки, короткая вспышка, первая струйка дыма.

Дед не затягивался. Он держал дым во рту и выпускал его медленно, как будто пробовал на вкус сам воздух, смешанный с табачной горечью.

Максим повторил. Поднёс сигарету к губам. Щёлкнул зажигалкой — с первого раза, как и обещал дед. Огонёк лизнул кончик сигареты, бумага затлела, и в воздух поднялась тонкая струйка дыма. Он втянул его в рот. Вкус был резким, горьким, чуть сладковатым. Он не стал вдыхать в лёгкие — просто подержал дым во рту и выпустил наружу. Белёсое облачко поплыло над перилами и растворилось в сером утреннем воздухе.

Сирена продолжала выть. Где-то далеко, в центре города, к ней добавилась ещё одна — на другой ноте, создавая тревожный, диссонирующий аккорд. Обычно такая сирена означала одно: воздушная тревога. Дроны. Ракеты. Опасность с неба. Но в последние месяцы её включали так часто, что слух привык, а мозг научился фильтровать. Сегодняшний вой был другим — не учебным, не локальным. Он шёл отовсюду, наслаивался сам на себя, и в этой какофонии было что-то окончательное.

Максим глубоко затянулся дымом в рот. Выпустил. Горький привкус осел на языке.

Он прекрасно понимал, что это не война. Не в привычном смысле. Война — это когда есть враг, есть фронт, есть цель. А здесь врага не было. Было явление. Случаи спотинга происходили по всему миру — он видел заголовки ещё вчера, когда интернет работал. Лондон. Токио. Мехико. Сан-Паулу. Везде одно и то же. Белые коконы. Исчезновения. Паника. И каждая страна, каждый военный штаб, каждый аналитический центр наверняка сейчас смотрел на соседей и думал одно и то же: это их оружие. Их разработка. Их атака. А это было не оружие. Максим чувствовал это нутром — тем самым нутром, которое не умело формулировать сложные мысли, но редко ошивалось в простых. Это было что-то другое. Что-то, чему ещё не придумали названия.

Он перевёл взгляд на соседний дом.

И замер.

На балконе напротив — метрах в сорока, может, чуть больше — стоял мужчина. Крупный, в тёмной футболке, с короткой стрижкой. Он держал женщину за волосы. Женщина упиралась, хваталась за перила, кричала что-то — слов было не разобрать, только интонация, высокая, срывающаяся, полная ужаса. Мужчина рывком оторвал её от перил и поволок к краю балкона.

Максим перестал дышать. Сигарета дымилась в пальцах, он не замечал.

Мужчина перевалил женщину через ограждение и отпустил.

Она не закричала. Или крик слился с воем сирены. Просто исчезла из поля зрения, и через секунду снизу донёсся глухой, влажный звук.

Максим дёрнулся. Рука сама потянулась к карману за телефоном. 112. Вызвать. Сообщить. Пальцы нащупали холодный корпус, но тут мужчина на том балконе скрылся в квартире и через несколько секунд появился снова.

В руках у него был младенец.

Маленький свёрток в белом одеяльце. Ребёнок не плакал.

Максим выронил телефон. Тот стукнулся о бетонный пол балкона и затих.

Мужчина подошёл к краю. Поднял младенца над головой — на вытянутых руках, как подношение, как жертву, как нечто, что уже не имело значения. И швырнул вниз.