Я встал, но ноги держали плохо, но всё же держали. Подошёл к листу металла, прислонённому к стене, вгляделся в мутное отражение.
На меня смотрел юноша лет двадцати, может двадцати трех. Чёрные волосы, серые глаза, острые скулы — лицо, которое можно было-бы назвать аристократическим, если бы не свежий порез на левой щеке. Одет в ту же форму, что и трупы: куртка с какой-то эмблемой на рукаве, три концентрических круга, штаны, ботинки на толстой подошве.
Я провёл ладонью по лицу. Отражение повторило жест. Чужое лицо, чужая кожа. Но за этими глазами — моё сознание, влетевшее в мёртвый мозг, как пуля в мишень.
Помните старый медицинский анекдот? «Доктор, я буду жить?» — «А смысл?»
Смысла не было. Но была злость — холодная, дистиллированная, как чистый адреналин. Злость на заказчиков, на весь этот мир, решивший, что Артур Мазурян теперь расходный материал.
Я выжил. Вопреки всему. В чужом теле, в чужом мире, но выжил. И теперь...
Снаружи послышался рокот двигателей. Я осторожно выглянул в пробоину.
К ангару приближались три машины — военные вездеходы без верха, с пулемётами на турелях. На бортах — та же эмблема, что у меня на рукаве. Значит, получается свои? Или те, кто считает себя своими?
Быстро обыскал остальные тела. У одного — пистолет: массивный, хромированный, с индикатором заряда на рукояти. Судя по шкале, энергии осталось на четыре выстрела. У второго — аптечка с неизвестными препаратами, и какой-то планшет с картой.
Вездеходы остановились. Из первого вышли трое: офицер и двое солдат с автоматами. Офицер двинулся к ангару, солдаты замерли у машин, держа оружие наизготовку.
Я выпрямился и вышел навстречу багровому свету. Пистолет пока спрятал за спину.
— Дозорный? — спросил офицер отрывисто. — Доложи обстановку.
Говорил он на том же языке, что и надпись на коммуникаторе. Но я понимал. Мозг носителя хранил лингвистические матрицы, даже если сам носитель уже мёртв.
— Все тихо, — ответил я. — Три трупа, я выжил.
Офицер кивнул, не удивившись. Подошёл ближе — лет сорока пяти, лицо дублёное, глаза цепкие, оценивающие. На груди висел значок: три концентрических круга из тусклого металла.
— Везунчик получается?
— Ага, — ответил я.
— Недурно, — усмехнулся офицер. — Весьма недурно для сироты из Периферии. Его Сиятельство будет доволен.
Сиятельство. Пазл складывался в картину феодального мира, где пси-способности видимо маркер крови, а титулы скорее всего приговор.
— Следуй за мной, — офицер развернулся. — Доставим тебя в Усадьбу.
— А эти чего? — я кивнул на трупы.
— Уберут без тебя.
Я пошёл за ним к машине. Солдаты расступились, как перед заразным. Один смотрел с любопытством, другой с опаской. Странно все это.
Я сел на заднее сиденье. Вездеход тронулся, взметнув клубы рыжей пыли. Пейзаж, проплывавший мимо, напоминал какой-то жуткий апокалипсис, мёртвая земля с остовами исполинских механизмов, застывших в неестественных позах, руины зданий с выпотрошенными внутренностями. И вдобавок ко всему красное небо, которое жестко давило на глаза.
— Впервые в Центральных? — спросил офицер, не оборачиваясь.
— Впервые, — это была почти правда.
— Привыкай. Периферия это сточная канава, а здесь — жизнь. Если повезёт, войдёшь в Круг. Могут взять в младшую дружину. А там, глядишь, и до личной гвардии Его Сиятельства дорастёшь.
— А если не повезёт?
Офицер хмыкнул, и этот звук мне вообще не понравился.
