Читать онлайн Елена Неделько - Старушка пошла в разнос

Знаете, что самое страшное в деревне? Не тишина. Не темнота за окном. И даже не колодец, из которого ночью доносится бульканье, хотя воды там нет уже лет десять.

Самое страшное — это когда твоя собственная бабушка в три часа ночи надевает телогрейку, берёт топор и уходит в лес с таким лицом, будто идёт за хлебом.

Я, Аня, двадцать пяти лет, городская, нервная, приехала к бабушке на лето. Отдохнуть. Подышать воздухом. Поесть пирожков с капустой. Планировала, знаете, читать книжки на крылечке и слушать, как петух орёт. Всё как у людей.

Первые три дня всё так и было.

Бабушка Зоя Петровна — семьдесят восемь лет, метр пятьдесят в тапках, седой пучок на затылке, глаза острые, как у вороны. Печёт пирожки так, что соседи через забор здороваются с уважением. Вяжет носки. Ругается на кота Ваську, который, по её словам, «совсем стыд потерял, опять в сметану мордой залез».

И всё бы ничего. Только на четвёртую ночь я проснулась от скрипа.

Знаете этот звук? Когда половица стонет под чьим-то осторожным шагом. Я лежу на раскладушке в летней кухне, глаза открыты, сердце уже почему-то стучит. За окном — луна, хоть газету читай. И в этом лунном свете я вижу через дверной проём, как по сеням движется тень.

Маленькая. Сгорбленная. В телогрейке.

Бабушка.

Я сначала подумала — воды пошла попить. Ну, мало ли, возраст, бессонница. Лежу, жду, когда звякнет кружка о кран.

Не звякнуло.

Хлопнула входная дверь. Я приподнялась на локте, выглянула в окно — и вот тут, честно, у меня внутри что-то оборвалось.

Бабушка шла через двор. В телогрейке поверх ночной рубахи. В резиновых сапогах. И — я не сразу поверила глазам — в правой руке у неё был топор. Тот самый, которым она колет дрова. Большой, с тёмным от времени топорищем, лезвие блеснуло в лунном свете так, что у меня во рту пересохло.

Она шла к калитке. Спокойно так. Деловито. Как будто шла за укропом.

Я лежала и думала: «Аня, ты дура. Тебе показалось. Бабушка просто... топор... во дворе... в три ночи...»

Калитка скрипнула. Бабушка вышла на улицу и растворилась в темноте между домами.

Я не спала до утра. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как где-то далеко, за огородами, кто-то мерно и ритмично стучит. Тук. Тук. Тук. Как будто колет дрова. Только в три часа ночи. В лесу.

Вернулась бабушка под утро. Я услышала, как хлопнула калитка, как она сняла сапоги на крыльце — аккуратно, чтобы не разбудить. Потом прошла в сени, и я зажмурилась, притворилась спящей.

Она постояла в дверях. Я чувствовала её взгляд, честное слово. Секунд пять. Потом тихо ушла в свою комнату.

Утром я вышла к завтраку с мешками под глазами. Бабушка стояла у печи, румяная, в переднике, и напевала «Ой, цветёт калина». На столе — горячие пирожки, сметана, чай с мятой. Идиллия.

— Бабуль, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты ночью... выходила?

Она обернулась. Посмотрела на меня ясными, как у младенца, глазами.

— Я? Ночью? — она всплеснула руками. — Анечка, да я сплю, как убитая. Мне же восемьдесят почти. Я ночью только до ветру могу сходить, и то не всегда.

— А топор? — вырвалось у меня. — Я видела... мне показалось, ты с топором...

Бабушка замерла. На секунду — только на секунду — что-то мелькнуло в её глазах. Что-то острое, как лезвие. А потом она засмеялась:

— С топором? Ой, уморила! Аня, ты, видать, сон дурной видела. Это тебе не город, тут воздух чистый, сны снятся — будь здоров. Топор! Надо же!

Она поставила передо мной тарелку с пирожками и погладила по голове.

— Ешь, городская. И не выдумывай.

Я ела. И смотрела на её руки. Сухие, в прожилках, с обломанными ногтями. Обычные старушечьи руки.

Только под ногтями у неё была земля. Чёрная, влажная, свежая.

И ещё кое-что. Когда она наливала чай, я заметила на рукаве телогрейки, висящей у двери, тёмное пятно. Бурое. Похожее на засохшую кровь.

Только я не уверена, что это была кровь. Может, варенье. Бабушка варила вишнёвое варенье на прошлой неделе.

Да. Точно. Варенье.

В этот день я твёрдо решила две вещи. Первая: я не сумасшедшая. Вторая: я выясню, что моя бабушка делает по ночам с топором.

Потому что если она не сумасшедшая — то хуже. Потому что тогда всё, что я думаю, — правда.

А вечером соседка тётя Люба сказала мне через забор, понизив голос:

— Ань, ты за бабушкой-то приглядывай. Тут у нас... — она оглянулась, — тут у нас с месяц назад собака пропала. У Петровых. А до того — коза. А вчера я на кладбище была, так у нас цветы с могилок кто-то выкопал. Все. Понимаешь?

Она посмотрела на меня с сочувствием.

— И следы, Ань. От кладбища к вашему огороду. Большие такие следы. Резиновые.

Я сглотнула.

— Тёть Люб, а какие следы?

Она наклонилась ближе:

— Бабушкины, Ань. Бабушкины следы.

Я повернулась к дому. В окне кухни горел свет. Бабушка стояла у печи и что-то напевала. На столе лежал топор.

Начищенный. Свежий.

Готовый к работе.

Ту ночь я решила не спать.

Подготовилась по-взрослому: налила себе в термокружку крепкого чая, надела кроссовки (на случай, если придётся бежать), взяла фонарик и села у окна летней кухни. За окном — темень, хоть глаз выколи. Только луна, как назло, за тучами спряталась, будто сговорилась с бабушкой.

Час. Два. Три.

Ничего. Я уже начала клевать носом, когда услышала знакомый скрип половиц. Вздрогнула, приникла к стеклу.

Бабушка вышла на крыльцо. Телогрейка, сапоги, топор. Всё как в прошлый раз. Только теперь я разглядела: она что-то несла в левой руке. Маленький мешочек, холщовый, из которого сыпалось что-то белое. Соль? Мука? Я прищурилась.

Соль.

Она шла через двор и сеяла соль. Мерно так, как сеятель на картинке из учебника. Шаг — горсть. Шаг — горсть.

Я подождала, пока она выйдет за калитку, отсчитала до тридцати и выскользнула следом.

Ночная деревня — это отдельный жанр ужаса. Дома стоят чёрные, слепые, окна как пустые глазницы. Где-то далеко брехнула собака — и тут же замолкла, будто ей рот закрыли. Пахло сыростью, полынью и чем-то ещё. Чем-то сладковатым. Неприятным.

Бабушка шла не быстро, но уверенно. Я держалась шагах в тридцати, прячась за заборами и поленницами. Хорошо, что она не оборачивалась. Или делала вид, что не оборачивается. Я не была уверена, что из этих двух вариантов хуже.

Мы миновали крайние дома. Прошли мимо пруда, где вода стояла чёрная, как дёготь. Бабушка вдруг остановилась, наклонилась, что-то подняла с земли — и я услышала, как хрустнуло. Будто сухую ветку сломали. Потом она выпрямилась и пошла дальше, а я, проходя мимо того места, посветила фонариком.

На земле лежала дохлая ворона. Вернее, то, что от неё осталось. И рядом — кучка соли.

Я прибавила шагу, потому что бабушка уже скрылась за поворотом.

Кладбище начиналось сразу за околицей. Старое, деревенское, с покосившимися крестами и оградками, заросшими полынью. Я остановилась у ворот, потому что дальше идти было страшно. Бабушка же прошла между могил уверенно, как по собственному огороду.

И вот тут я увидела то, от чего у меня волосы на затылке зашевелились.

Она остановилась у одной могилы — я потом разглядела, что это могила какой-то Марьи Семёновны, судя по табличке, — и воткнула топор в землю. Просто воткнула. Рядом. Потом достала из кармана что-то маленькое, блестящее, и положила на холмик. И начала говорить.

Я не слышала слов. Только голос — низкий, ровный, не бабушкин. Бабушка так не говорила никогда. Она говорила обычно быстро, с прибаутками, с деревенским говорком. А тут — как будто читала вслух что-то очень старое и очень скучное. Монотонно. Страшно.

Я стояла, вжавшись в ограду, и думала: «Аня, беги. Беги, дура, пока она тебя не заметила».

Но я не побежала. Потому что увидела, как из-под земли — я клянусь, я видела это своими глазами — поднялось что-то. Светящееся. Бледно-зелёное, как гнилушка. Оно поднялось над могилой, покачалось в воздухе и... растворилось. А бабушка выдернула топор из земли, отряхнула его о штанину и пошла дальше.

К следующей могиле.

Я насчитала шесть. Шесть могил. Шесть раз она втыкала топор, шептала и клала что-то блестящее. И шесть раз над землёй поднималось это зелёное свечение.

Потом она пошла обратно. Я еле успела нырнуть за куст бузины, ободрала руки о шиповник, но удержалась от вскрика. Бабушка прошла мимо меня так близко, что я почувствовала запах. Земля. Соль. И что-то ещё — сладковатое, как из помойки.

Домой я вернулась раньше неё — бежала дворами, через огороды, перелезла через чей-то забор, порвала штаны и чуть не свалилась в чужой погреб. Заскочила в летнюю кухню, задвинула щеколду, залезла под одеяло и притворилась спящей.

Через десять минут хлопнула калитка.

Бабушка вошла в дом. Прошла мимо моей двери. Остановилась.

Я не дышала.

Она постояла секунд десять. Потом тихо сказала — не мне, а как будто в пустоту:

— Спи, Анечка. Тебе тут нечего делать.

И ушла к себе.

Утром я первым делом побежала на кладбище. Светило солнце, пели птицы, и всё выглядело так мирно, что я почти убедила себя, что мне приснилось. Ну, мало ли. Нервы. Городская. Переутомилась.

Могила Марьи Семёновны была на месте. Холмик, крест, фотография на табличке — старушка в платке, с добрыми глазами.

А рядом с холмиком, воткнутый в землю, стоял бабушкин топор.

Я его узнала. Тёмное топорище, зарубка на ручке. Тот самый.

И на лезвии — я присмотрелась — была не кровь. На лезвии была земля. И что-то зелёное, светящееся, тонкое, как паутинка. Оно пульсировало. Медленно-медленно, как будто дышало.

Я попятилась. И наступила на что-то.

Под ногой хрустнуло. Я посмотрела вниз.

Это была куриная косточка. Обглоданная. И рядом — ещё одна. И ещё. Целая дорожка из костей, ведущая от кладбища к нашему огороду.

Я подняла голову и посмотрела в сторону дома.

Бабушка стояла у калитки. Смотрела на меня. И улыбалась.

— Анечка! — крикнула она. — Ты чего там забыла? Пойдём завтракать! Я творожники сделала!

Я посмотрела на топор. На кости. На бабушку. На топор.

И пошла завтракать. Потому что, знаете, когда твоя бабушка — ведьма, лучше не злить её до завтрака.

Творожники, кстати, были вкусные. С изюмом.

Только вот изюм я с тех пор не ем.

После кладбища я три дня ходила как в тумане.

Ела бабушкины пирожки и смотрела на неё во все глаза. А она — ничего. Нормальная. Ворчит на кота, полет грядки, зовёт меня «городская» и заставляет пить парное молоко, от которого меня мутит. Ни топора, ни соли, ни ночных прогулок. Топор, кстати, вернулся на своё место в дровяник — я проверяла. Лежит себе, чистенький, как будто никуда и не ходил.

Может, правда показалось?

Ага. Конечно.

На четвёртый день я решилась. Бабушка ушла к тёте Любе за дрожжами — я сама вызвалась её проводить и убедилась, что она зашла в дом. Потом вернулась, будто забыла кошелёк, и прошмыгнула в сарай.

Сарай у бабушки старый, ещё дедовский. Брёвна почернели от времени, дверь скрипит так, что слышно на всей улице. Внутри — дрова, инструменты, банки с соленьями на полках, мешки с комбикормом. Пахнет пылью, мышами и чем-то ещё. Травяным. Горьким.

Я включила фонарик и начала искать.

Первое, что нашла, — тетрадь. Обычная школьная тетрадка в клеточку, только обложка обернута в чёрную клеёнку. Лежала она не на видном месте, а в старом сундуке, под кучей тряпья. Я открыла.

Почерк бабушкин. Аккуратный, круглый, с наклоном — она так писала открытки на Новый год. Но содержание...