Читать онлайн Ирен Софи - Стрелец из будущего

Вадим боярка.

Переход

Дождь в тот вечер шел косой, злой, с ветром, который бил в лобовое стекло с левой стороны, будто нарочно целясь в меня. Я ехал по объездной от раскопа - «Коломенское городище», как значилось в документах экспедиции, - и думал не о дороге, а о находке. Медный оклад, свернутый почти в трубку, с процарапанным по краю орнаментом, который не бился ни с одной знакомой мне традицией - ни с новгородской чернью, ни с московским литьем. Пролежал в земле лет четыреста, а то и все пятьсот. Археолог Серега сунул находку мне в руки перед отъездом со словами «сфоткай для описи», и вот теперь оклад лежал на пассажирском сиденье, в открытом файле, отсвечивая каждый раз, когда встречный транспорт окатывал машину светом.

На повороте перед мостом фура вышла на встречку. Я успел вывернуть руль - рефлекс, вбитый годами вождения по такому же скользкому, только куда более разбитому асфальту, - и не успел ничего больше. Удар пришелся в бок, и это, наверное, спасло бы мне жизнь при обычных обстоятельствах. Но обстоятельства таковыми не были. В момент удара оклад слетел с сиденья и врезался в приборную панель прямо перед моим лицом, и последнее, что я увидел, - вдруг вспыхнувший узор на меди, будто внутри включили лампу. Потом была темнота - плотная, без верха и низа, без времени. Я не мог бы сказать, сколько она длилась - смутное, растянутое ощущение падения.

Пробуждение пришло вместе с болью в затылке и запахом - прогорклым, дымным. Я открыл глаза. Потолок надо мной был бревенчатый, темный, проложенный мхом в пазах, низкий настолько, что, встань я в полный рост, задел бы макушкой. Свет шел сбоку, узкой полосой сквозь окно размером с тетрадный лист, затянутое чем-то мутным.

Первая мысль была рабочая: определи, где ты, оцени повреждения, не двигайся резко. Я прислушался к телу - и тело отозвалось болью, слишком легкой для того удара, что я помнил. Я поднял ладонь к лицу медленно, будто боялся, что она откажется слушаться, - она послушалась сразу. Просто это была чужая ладонь. Несколько секунд я лежал неподвижно, позволяя разуму принять очевидное раньше, чем это признают эмоции: тело было чужим. Другое.

Послышался скрип двери. Я увидел женщину лет пятидесяти, в темном сарафане с застиранным передником, с лицом, на котором время успело прочертить свои борозды.

- Очнулся, - сказала она в пространство. Подошла, тронула мой лоб тыльной стороной ладони - жест настолько материнский, что на секунду перебил весь ужас происходящего. - Жар спал. Слава те господи.

- Сколько я… - начал я и запнулся, услышав звук: моложе, чем привык, чуть выше тоном, но с той же интонационной окраской, какая закладывается не голосовыми связками, а характером. Узнать в чужом голосе собственные повадки было едва ли не страннее самого превращения.

- Лежал в горячке, не приходя в разум, - женщина отступила на шаг, вглядываясь в мое лицо с прищуром, будто искала в нем что-то, чего не находила. - Конь тебя сбросил на переправе, головой о камень приложило. Микула уж думал, не свидимся боле.

Конь. Переправа. Слова складывались в картину, чуждую всему, что составляло мою прежнюю жизнь, и я на мгновение допустил самую спасительную версию: кома. Бред. Посттравматическая галлюцинация после удара о приборную панель. Я вцепился в эту мысль - и она держала меня ровно до того момента, пока женщина не ушла, и я не заставил себя подняться на ноги.

Пол был земляной, плотно утоптанный. В углу, у печи, стояла деревянная бадья с водой, и я, пошатываясь, добрался до нее и заглянул в темную поверхность. Лицо, смотревшее на меня из воды, было не моим. Мужчина двадцати с небольшим лет: острые скулы, светлые, почти прозрачные глаза. Чужое лицо - но выражение в глазах было до боли узнаваемым: именно так я сам смотрел на себя в зеркало.

В дом ввалился мужик, - плотный, кряжистый, с проседью в окладистой бороде и рубцом через переносицу - застал меня за рассматриванием себя, и, судя по нахмуренным бровям, счел дурным знаком.

- Вадим, - произнес он, и я не сразу сообразил, что это не вопрос, а обращение по имени. Значит, звали меня тут так же, и в этом совпадении, случайном или нет, было что-то, от чего по спине прошел холодок. - Ты чего в воду уставился, как девка на смотринах? Спятил с горячки, что ли?

- Голова кружится, дядька Микула, - сказал я - и сам удивился, насколько легко язык произнес это обращение, будто оно давно лежало наготове где-то в глубине, куда сознание еще не успело заглянуть. Я тут же насторожился: значит, что-то от прежнего хозяина этого тела во мне осталось. Скорее рефлекс, привычка речи, готовое слово там, где новый разум еще не сориентировался. Микула хмыкнул, вглядываясь в меня с той же тревогой, что и женщина раньше.

- Голова у тебя, знать, не на месте с того удара. Который день зовешь меня дядькой, будто впервой видишь. - Пауза. - Может, оно и к лучшему, коли забыл кой-чего.

Последняя фраза повисла в воздухе с явным недосказанным продолжением, но Микула не стал развивать мысль, а вместо этого кивнул на лавку, где были сложены вещи: рубаха, порты, суконный полукафтан с петлицами на груди, шапка с меховой опушкой.

- Одевайся давай. Отлежался - будет. Сотник спрашивал уж, скоро ль на ноги встанешь.

Одеваясь - руки помнили, как затягивать пояс, как заправлять рубаху, будто проделывали это тысячу раз, хотя сознание видело подобную одежду разве что на музейных манекенах, - я лихорадочно перебирал все, что успел уловить за последние минуты. Стрелец. Дядька, судя по обращению - старший сослуживец или наставник, взявший надо мной что-то вроде опеки. Конь, переправа, падение - значит, была служба, было какое-то поручение, во время которого прежний хозяин тела получил травму. И этот недосказанный намек - «может, оно и к лучшему, коли забыл» - засел занозой сразу и надолго.

На воздух я вышел следом за Микулой, и вот тут прежняя, спасительная версия о коме окончательно рассыпалась. Двор был обнесен невысоким тыном из заостренных кольев, за которым тянулась немощеная улица с такими же дворами, курами, роющимися в грязи, и парой мужиков, чинивших телегу у соседних ворот. Дальше, за крышами, виднелась маковка деревянной церкви, потемневшей от времени и непогоды. Обжитое, грязное пространство, в котором люди рождались, старились и умирали, ничего не зная о том, что случится с их страной через несколько десятилетий. Я остановился посреди двора.

Все, что было моей жизнью: квартира в девятиэтажке, служба, потом увольнение в запас и годы кабинетной тоски по настоящему делу, раскопки по выходным как единственная отдушина, - все это исчезло одним ударом, как обрезанный кабель. Не осталось ни тела, в котором я прожил тридцать два года, ни единого человека, который знал бы меня настоящим. Осталась только память - и чужое тело, в которое эту память вселило неизвестно что и неизвестно зачем.

Паника подступала волнами. Что известно. Чего не известно. Известно: год, судя по обмолвкам Микулы про «государя Федора» и «Бориса Федоровича», - конец восьмидесятых годов шестнадцатого века. Место - где-то в Подмосковье, судя по говору и близости к Москве, о которой уже дважды упомянули за это утро. Статус - стрелец, не самый знатный, но и не последний человек в местной иерархии, раз при мне состоит наставник и раз моего выздоровления ждет сотник.

Неизвестно почти все остальное - кем был прежний хозяин тела до травмы, что за история заставляет Микулу недоговаривать, чего мне ждать от сослуживцев и начальства. Сделать прямо сейчас можно было одно: слушать, запоминать, не выдавать себя ни одним неверным словом, пока картина не сложится полностью.

- Обедать иди, - окликнул меня Микула от крыльца, и в голосе прозвучала тревога, которую он, видно, не привык показывать открыто. - Стоишь столбом, будто неживой. Люди зенки пялят уже.

Я обернулся - и действительно поймал на себе несколько взглядов через дворовый плетень: сосед с недочиненной телегой, женщина с коромыслом у колодца. Взгляды цепкие, оценивающие, свойственные небольшой общине, где каждый на виду и любая странность становится темой для разговоров.

Я заставил лицо принять выражение спокойной сосредоточенности - маску, которую когда-то давно научился надевать в куда более серьезных обстоятельствах, чем эта, - и пошел к крыльцу, впервые сознательно подстраивая под себя чужую походку, чужую осанку, чужую жизнь, в которую меня вписали без единого объяснения и без права отказаться.

За обедом, состоявшим из густой каши и хлеба, такого черного и плотного, что зубы прежнего хозяина тела, судя по ощущениям, были привычнее к нему, чем мои прошлые, я выяснил еще несколько опорных фактов. Звали меня действительно Вадимом - простое, не редкое для служилых людей имя, и в этом совпадении с собственным именем я все сильнее чувствовал какую-то намеренность, будто медный оклад выбрал не просто тело, а тело с созвучным именем. Родни у меня не осталось - отец сгинул в казанском походе, мать умерла от морового поветрия несколько лет назад, и с тех пор Микула, служивший с отцом, взял сироту под свою руку.

А еще - эту деталь хозяйка, назвавшаяся теткой Пелагеей, обронила почти шепотом, когда Микула вышел проверить лошадь, - недавно, перед той злополучной переправой, я повздорил с кем-то из сотни, крепко повздорил, чуть не до кулаков, и с тех пор половина стрельцов смотрела на меня косо.

- За что повздорил-то? - спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично, просто от человека немного потерявшего память от удара.

Пелагея сжала губы, явно решая, стоит ли ворошить чужую беду.

- Не моего ума дело, - сказала она наконец. - Сам вспомнишь, коли надо будет. А не вспомнишь - оно, может, и к лучшему.

Второй раз за утро я слышал эту фразу - «к лучшему, коли забыл», - и второй раз она встала поперек горла тревожным комом. Что бы ни случилось с прежним хозяином этого тела, оно было достаточно серьезным, чтобы двое разных людей, не сговариваясь, предпочли, чтобы это осталось забытым.

Я доел кашу молча, взвешивая новый факт в общей и без того шаткой картине своего положения. Я не просто оказался в чужом теле в чужом веке. Я оказался в теле человека с неулаженным конфликтом, с репутацией, подпорченной чем-то, чего я не помнил и не мог объяснить, среди людей, которые ждали от меня определенного поведения, - а я не знал, какого именно.

К вечеру, когда Микула отправился проверять караул, а Пелагея гремела горшками у печи, я вышел за ворота, и встал у тына, глядя, как солнце садится за неровную линию крыш и куполов.

Я думал не о величии эпохи, в которую попал, не о царях и боярах, чьи имена помнил по учебникам и монографиям, а о куда более простых, куда более насущных вещах. О том, что мне предстоит снова притворяться человеком, которым я не являюсь, перед людьми, которые знали настоящего Вадима. О том, что где-то в этой сотне, возможно, ходит человек, с которым у меня - точнее, у прежнего владельца тела - есть незакрытый счет. О том, что единственный способ выжить здесь - это выучить правила новой жизни настолько быстро, насколько вообще возможно для человека, которому вчера еще было тридцать два года, а сегодня досталось тело двадцатилетнего чужака.

Небо над избами наливалось густым, тревожным багрянцем - таким, каким бывает перед переменой погоды. Я смотрел на него, пока темнота не стерла границу между ним и крышами, и думал о том, что где-то там, в глубине этого чужого, обжитого чужими бедами века, начинается моя новая жизнь - нравится мне это или нет. Другого выбора судьба мне не предложила.