Сухарь - страница 5

Она отвела глаза и даже отвернулась – что ей чужие деньги? Домой пора. И вдруг услышала:

– Сколько стоит ваш медведь?

Она вздрогнула, обернулась. Это женщина, что продавала картину. Еле разомкнув замёрзшие губы, тихо ответила:

– Простите, он не продаётся.

– Ну и правильно! – Женщина счастливо засмеялась, наклонилась над сумкой, потрепала медведя по плюшевой голове и заспешила к выходу.

Снова пошёл снег. Густой, белый, чистый. На душе, несмотря на пережитые волнения, было светло и легко. Необъяснимое умиротворение и спокойствие заполнили сердце. Войдя в прихожую, сняла пальто и ботики, расстегнула на сумке молнию.

– Вот мы и дома, мой хороший. Устал? Замёрз? Сейчас согреешься, всё будет хорошо, – приговаривала она.

Аккуратно достав медведя, понесла в комнату, на ходу разматывая старый платок. Что‐то упало на пол. Когда разглядела, окружающая действительность расплылась от навернувшихся слёз. Это была денежная купюра, дающая возможность спокойно дожить до следующей пенсии. Ей и её кошке.

Иногда она смотрела на него и думала: он слишком громко смеётся. Вовсе необязательно так оглушительно хохотать, не так уж эта шутка и смешна. Достаточно было бы просто улыбнуться. Она осуждающе поджимала губы и переводила взгляд на дюреровского зайца, что висел на стене, как раз напротив кресла, в котором она любила читать «Образы Италии» или «Чарующее безумие». Заяц, как всегда, был грациозен, строг и, в отличие от неё, не испытывал негативных эмоций. Или умело скрывал их.

Так же шумно он пил чай. Неприлично шумно. Как будто один в доме. Но ведь есть я, думала она, и мне неприятно слышать эти звуки. Это швырканье. А он, как назло, очень любил чай. И терпеливо и долго, по всем правилам заваривал его, добавляя пряные травы и бережно укутывая фарфоровый заварник в льняное полотенце. Потом смотрел на часы и говорил:

– Пора.

И пил свой правильный чай, ахая, вздыхая и прихлёбывая из большой кружки. Слишком шумно.

– Есть же чашки, Боря, зачем пить из кружки?

– Вкуснее.

Он разговаривал во сне. Это её бесило и выводило из себя. Она просыпалась, уходила на диван вдвоём с одеялом, плотно закрыв дверь в спальню. Но продолжала прислушиваться к его неразборчивому бормотанию. Приходилось принимать снотворное. Конечно, самое лёгкое, чтобы не навредить здоровью. Утром она принималась пристально разглядывать в зеркале своё лицо: от недосыпания и стресса, как известно, могло наступить преждевременное старение кожи. Но, видимо, благодаря генетике не наступало.

Он не ходил с ней в театр и в филармонию. Говорил, что скучно. Невежа. Разве может быть скучен божественный «Сон в летнюю ночь» Мендельсона? Или концерт для скрипки с оркестром номер два Никколо Паганини? А если в кои‐то веки он соглашался сопроводить её, то сидел рядом и маялся. Откровенно. Не пытаясь завуалировать свою маету и скуку. Равнодушно следя за действом на сцене, оставаясь глухим к звучанию скрипки.

Иногда он жарил себе на завтрак яичницу. С салом и луком. Обжаривал на сковородке кусочки сала до хрустящести, лук – до мягкости, разбивал три яйца. Посыпал готовое блюдо молотым перцем и свежей зеленью.

– Отличное начало дня, тру-ля-ля! – напевал он.

Её тошнило. Она говорила:

– Бог ты мой!

Прикрывая одной рукой нос от лишённых изысканности запахов, другой открывала форточку и орошала воздух квартиры «Яблоневым цветом» или «Свежестью дождя». И страдала. От того, что он игнорирует её тыквенный пудинг и полезные гречневые котлеты.