Читать онлайн Анна Богданова - Ёжинька

© А. Богданова, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

Ёжинька был уверен: все созданы для кого-то, каждый кому-то нужен. А он, Ёжинька, нужен этому миру больше всех на свете. Ведь не просто же так его спасли от неминуемой смерти. Правда, ввиду тогдашнего крайне удручающего состояния здоровья Ёжинька крайне смутно помнил все обстоятельства реанимации. Он вернулся с того света, а вернее, из тьмы, когда кто-то лишённым всякой деликатности движением распахнул ему рот и принялся вливать туда прохладную живительную влагу – то единственное, чего в тот смертоносно-знойный июньский день ему катастрофически не хватало. Наполнение его обезвоженного тельца драгоценным колодезным бальзамом сопровождалось словами: «Не вздумай тут умирать, божья игольница. В моём доме это не принято».

Если мир, на который ты рассчитывала, оказался ненадёжным, просто делай то, что можешь. Не взвешивая свои возможности, не обдумывая последствия. Таков был способ сохранения рассудка и сердечного покоя Эммы, добропорядочной старой девы в годах. Других вариантов она не знала. Мир подсунул к её стопам сорок второго размера умирающего от жажды ёжика, она дала ему воды – вот и вся арифметика. Ни радости, ни гордости собой Эмма не испытала. Одно лишь изумление от того, что тот выжил.

– Что бы ни дал Бог, всё благословение и благополучие, – сказала она и полезла на чердак за коробкой.

С тех пор Ёжинька жил в настоящем человеческом доме, хозяйка которого до странности любила свет. С утра до вечера проникающие через ничем не замутнённые окошки солнечные лучи озаряли уютную комнатку и маленькую кухню, пропахшую мятными травами, наполняя покоем и затаённой радостью саму Эмму. Вечернее же освещение бытия и душевное равновесие женщины обеспечивали подвесные светильники, бра и настольные лампы, выдержанные в нежном стиле прованс. Золотой небесный шар ещё только готовился коснуться крон далёких деревьев, а внутри дома уже зажигались все имеющиеся источники света, в том числе старинный ретрофонарь над крыльцом, украшенный растительным орнаментом. Кажется, Эмма сама уже должна была начать лучиться как морская голотурия. Но удивительно высокая, с прямой спиной женщина в своих длинных тёмных платьях, со старомодным накрахмаленным чепцом на голове и скорбью в круглых светло-голубых глазах выглядела тускло и безлико. В отличие от своей старшей сестры Изольды.

Та прилетала в батистовых платочках, шёлковых блузках, рюшах, габардиновых юбках и кружевных перчатках, словно беспечный яркий мотылёк. Украшала собой, своим щебетанием, смехом, коробками с малиновым зефиром и абрикосовой пастилой ручной работы третью пятницу каждого месяца. Обаятельная невысокая старушка с лазурными кудряшками, в увесистых жемчугах, с десятком тюбиков разноцветных помад в бархатном ридикюле. Удивляющая неизменно хорошим настроением, отсутствием всяческих сожалений. Оставляющая повсюду, куда ни ступи, густой шлейф, сотканный из ароматов чёрной смородины и терпкой зелени.

Вечером мотылёк долго крутился возле помутневшего от времени зеркала в резной деревянной раме, пытался усмирить свои небесные кудряшки, рисовал на лице розовые губы и щёки. Непременно поднимался на носочки, чтобы тепло обнять огромную угрюмую родственницу, которая так и норовила уклониться от навязанного ритуала, и улетал до следующей визитной пятницы.

Именно Изольда стала звать спасённого Эммой ёжика Ёжинькой. Он был обезоружен её женским вниманием и сражён добротой, посему позволял ей брать себя в ухоженные, пахнущие миндальным мылом ручки, чесать наманикюренными пальчиками тёплое пузико и чмокать свою довольную шерстяную мордочку. Его суровая хозяйка себе такого не позволяла.

Проводив Изольду, Эмма включала весь свет в доме, кипятила самовар, пила чай из блюдечка с ванильным сухариком или грушевыми подушечками. Зефир и пастилу не признавала, считала баловством, пустой тратой денег и на следующий день уносила многодетному мяснику Адаму.

Перед сном она отключала большой свет, но оставляла гореть настенные бра.

Эмма до болезненности не переносила тьму. Говорила, что та нагоняет на неё щемящее чувство одиночества и анафемскую депрессию. «При чём тут одиночество, – думал Ёжинька, – ведь у неё есть я? Нас двое».

И стоило кукушке в часах прокуковать шесть раз, а краскам дня начать бледнеть, как он принимался напоминать хозяйке о том, что она не одна, то есть о себе.

Ёжинька просыпался в пропахшей рождественскими мандаринами картонной коробке, на подстилке из старой, проношенной до дыр шерстяной кофте свекольного цвета, и несколько минут думал о том, что раньше, живя под трухлявой корягой, он жил не там, где нужно, зато теперь как раз там. Довольный своим философским умозаключением, он выбирался наружу. Громко чихал, звучно лакал из мисочки свежую водичку и, шумно сопя и фыркая, подкреплялся чем Бог послал. Обычно Он присылал кружочек морковки или кабачка, кусочек постного мяса или куриное сердечко. Довольствуясь ниспосланными благами, Ёжинька неизменно восхищался тем, что у Него, в отличие от Эммы, на всех хватает времени и денег на продукты. Для каждой травинки, цветка, дерева, для всякого живого и неживого.

В этом случае хозяйка дома была полностью солидарна с Ёжинькой. Не проходило и часа, чтобы она не прославляла этого заботливого человека, восклицая: «О Господи!»

Дальше в зависимости от ситуации следовали либо вопросы, либо жалобы, либо упрёки, либо просьбы дать совет. Иногда, по мнению Ёжиньки, она заходила слишком далеко, обвиняя Его в отсутствии присмотра за ней самой:

– Где ты был, Господи, когда я несла эту игольницу под свою крышу?!

Видимо, обращений было так много, что Он не успевал отвечать на все лично. Время от времени приходили Его адвокаты в начищенных до блеска ботинках, чёрных костюмах и галстуках, настырно стучали в двери и предлагали за неограниченное вознаграждение ответить на любые вопросы касательно Бога.

– Доброе утро! – счастливыми голосами восклицали адвокаты.

– Какое же оно доброе? Сколько раз вам говорить: я не покупаю веру за деньги! Идите прочь от моего дома! – возмущённо вопила Эмма.

«Наверное, тот, кто нужен, частенько не такой, какой нужен», – думал при этом Ёжинька.

Чем темнее становилось снаружи, тем громче и активнее Ёжинька старался напоминать о себе: лихорадочно носился по дому, топал, пыхтел и цокал. Пытался вскрыть полы, гремел пустыми мисками и блюдцами. Исследовал каждый уголок, внутренности тёмных шкафов, огромных резиновых калош и туфель в поисках более укромного местечка, чем коробка. Находил и натаскивал туда всё, что под руку попадалось. Одним словом, всячески создавал видимость течения жизни вдвоём.

Однажды, не выдержав шумовой атаки, Эмма отправила Ёжиньку на всю ночь в огород, питая тайную надежду на то, что он сбежит. Наутро обнаружила его счастливым среди безжалостно объеденных кустиков сортовой земляники, обозвала необузданным вандалом и больше не выпускала. В тот же день сходила в аптеку и купила беруши.

Ёжиньку, убрав всё нужное на верхние полки, стала водворять на ночь в кладовую, предоставив свободу действий среди ветхих корзин, пустых вёдер и прохудившихся кастрюль. Вспыхнувшая в душе его в ответ на заточение обида после первой же пойманной и с аппетитом съеденной высококалорийной мыши вскоре трансформировалась в довольство. Бонусом к довольству прилагались здоровенные, упитанные пауки.

Экспансивное поведение спасёныша хозяйка дома принимала с глубоким непониманием. Многолетнее покойно-предсказуемое течение жизни было нарушено два месяца назад, а она всё не могла к этому привыкнуть и оценить по достоинству.

Вечером, готовясь ко сну, Эмма надевала длинную, до пола, ночную кружевную рубашку – единственную романтичную вещь в её скромном гардеробе, – усаживалась в глубокое кресло, долго втирала в свои сухие руки розовую сыворотку и, глядя на бурную деятельность Ёжиньки, ворчала.

– В наказание за какие грехи ты мне послан, шкодник лопоухий, а? Я желаю тишины и порядка в своём доме, – говорила она. – Желаю нормальной жизни и полноценного сна. Ты сведёшь меня в могилу раньше времени, кактус длинноносый. Тебе должно быть стыдно за это.

Ёжиньке не становилось стыдно. Он твёрдо верил, что был послан этой женщине не в наказание, а как награда. Как спасение от анафемской депрессии, которой хозяйка так боялась. «Почему она не может понять простоты моих замыслов и пользы поведения? – задавался вопросом Ёжинька. – Ей нужно радоваться моему присутствию и тем заботам, которыми я её обеспечиваю. Возможно, когда-нибудь она захочет изменить своё мнение и полюбит меня. Выплеснет скопленную в душе нежность, искупает в ласке. Но, видимо, скорее с неба западают лягушки, чем это случится. Кажется, от милосердия и симпатии ко мне в ближайшее время она не устанет».

Чувство собственной ненужности охватывало Ёжиньку. «Чтобы избавиться от неприятных мыслей, нужно что-то делать», – думал он. И принимался бегать вокруг кресла с Эммой сломя голову, выпуская избыток негативных чувств.

– Вот же окаянное создание! – сетовала женщина. – А ну-ка марш в кладовку!

Помимо воспитания Ёжиньки, у Эммы было полно других дел. Наведя с утра в доме порядок, она уходила в лавку за продуктами, покупала творог, хлеб, крупу. Пару раз в неделю наведывалась к мяснику Адаму, просила взвесить пригоршню куриных сердечек посвежее или кусочек говядины помягче и завернуть непременно в пергамент.

– Мясо не любит целлофан, – говорила Эмма, расплачиваясь за покупку.

Дома, доставая из сумки свёрток, она косилась на коробку со спящим ежом и бубнила:

– Одни расходы с тобой, игольница. Но Бог милостив.

Приготовив обед, Эмма шла в огород и возилась там порой до вечера. Подстригала, полола, рыхлила, поливала, ругалась с живущей через забор соседкой Офелией. Темой скандала всегда был потерявший всякую совесть кот Офелии, который периодически оставлял на грядках Эммы дурно пахнущие сюрпризы.

– Я, конечно, проведу с ним воспитательную беседу, будьте уверены, – оправдывалась соседка, заливаясь краской, – но примите во внимание и то, что Корнелиус приносит на моё крыльцо ваших землероек.

– Не помню, чтобы я его об этом просила!

– Это добровольный акт.

– Скорее террористический. Он заминировал мой сельдерей!

Сам Корнелиус в это время крепко спал в тенёчке под яблоней. Сон его был безмятежен, сновидения приятны, а совесть чиста. Воспитательных бесед он не боялся, так как во время данной церемонии был вечно зацелован от усов до хвоста.

Однажды сентябрьским вечером, возжелав чашечку горячего чая с уважаемым падевым мёдом, Эмма отправилась на кухню, но споткнулась о некстати подвернувшегося под ноги Ёжиньку и упала. Дом вздрогнул. Со стены свалились часы с кукушкой. Эмма ойкнула от боли в левой коленке и несколько секунд вспоминала, как нужно дышать.

– Чтобы понять, где расставлены капканы, нужно в них угодить, – простонала женщина, с трудом принимая вертикальное положение.

Когда кажется, что всё вокруг плохо, любая мелочь может стать последней каплей, оправданным поводом для кардинальных решений. Разбитая коленка и упавшие часы оказались разрушительным наводнением, сметающим остатки терпения и добропорядочности Эммы. Всю ночь она баюкала и ублажала примочками травмированную конечность, а едва рассвело, завернула Ёжиньку в байковое одеяльце и, прихрамывая, отправилась в лес.