Читать онлайн Ольга Павлова - Свет Секирной горы

Посвящается памяти новомучеников Соловецких

и всех безвинно расстрелянных в те скорбные годы.

Пусть эта повесть станет тихой лампадой в память об

их великом страдании и неземном мужестве.

Пролог

За окном крутило снег бился в стекло сухо, со злостью, будто кто горстями крупу кидал. Старый Василий, подслеповато щурясь на седую муть, поправил на плечах побитый молью пиджак.

— Гляди-ко, как заходит… — голос старика был скрипуч, как несмазанная телега, но в нем слышалась странная сила. — В аккурат такая же круговерть была, когда нас к морю гнали. Ни зги не видать, только лед под сапогом стонет, да конвойные псы надрываются. Ты присядь, присядь ближе-то к печке.

Василий замолчал, перебирая узловатыми, как коренья, пальцами бахрому скатерти. Молодой человек — внук Василия — замер, боясь шелохнуться.

— Ты про Острова-то слыхивал, чай? — Василий обернулся. — Соловки… Камень там тяжелый, соленый. Нам-то, молодым да рьяным, в те поры баяли: дескать, кузницу куем, человека нового ладим. А про гору ту — Секирную — поначалу и вовсе не ведали. Только деды тамошние, из бывших, шепотом переговаривались.

Старик прикрыл глаза, и морщины на его лице превратились в глубокие каньоны.

— Сказывали они легенду древнюю, — старый Василий заговорил тише, нараспев. — Будто еще до Грозного царя, когда святые старцы только-только обживались, привез один мужик-рыбак бабу свою на остров. Захотелось ему по - мирскому на святом камне пожить. Так ангелы Господни, светлые да грозные, спустились с облака. Не мечами секли — прутьями, да так, что вопль по всему морю шел. И голос был: «Уходите! Гора эта — Секирная — не для женских юбок. Здесь иноки в молитве стоять будут, а в горькие годы кровью мученической каждый камень омоется. Здесь Бог будет грешных сечь, дабы душу спасти».

Василий горько усмехнулся, обнажив пустые десны.

— Я тогда гоголем ходил. Думал, сказки это всё поповские, обман темного люда. Что, мол, мы сами — и боги, и ангелы. А вышло-то как… Секира та по мне первому прошлась. По сердцу моему ударила. Оказалось, не в книжках та легенда живет, а в нас самих.

Старик тяжело вздохнул, и в тишине избы было слышно, как трещат в печи поленья.

— Садись, Алеша … Слушай.

Глава 1. Телячий вагон. (1923–1924)

Железный состав содрогался, выбивая из рельсов монотонный, сводящий с ума ритм. Внутри «телячьего» вагона пахло немытыми телами, махоркой и застарелым страхом. Узкое окошко под самым потолком, забранное колючей проволокой, цедило скудный серый свет.

Молодой конвоир Николай, в новенькой шинели, пахнущей казенным сукном, стоял у дверей, сжимая в руках винтовку. Его лицо казалось застывшей маской. Он злился. Злился на этот холод, на бесконечный путь и, больше всего — на тех, кто сидел в полумраке вагона. Ему, комсомольцу из рязанских кузнецов, было тошно смотреть на «бывших».

— Гляди-ко, — негромко процедил его напарник, кивнув в сторону угла. — Вон тот, бородатый. Всё губами шевелит. Нешто проклинает нас?

Николай сплюнул на грязный пол.

— Пусть шепчет. На Островах быстро отучат. Там им не амвон, там камни заговорят.

В углу, на гнилой соломе, сидел отец Иоанн. Ряса его была заляпана дорожной грязью, но спину он держал прямо, словно и в этом вагоне находился перед Престолом. Его губы и вправду двигались — он читал пятидесятый псалом, медленно, по памяти, отгораживаясь молитвой от лая конвойных псов и матерной брани, летевшей из разных концов вагона.

Прямо напротив священника, развалившись на шконке с вызывающей небрежностью, сидел зэк-рецидивист Васька Крест. На его груди, под расстегнутым воротом грязной рубахи, синела татуировка — распятие, которое и дало ему лагерную кликуху. Васька лениво крутил в пальцах самокрутку, щурясь на священника.

— Слышь, папаша, — внезапно подал голос рецидивист. Голос у него был хриплый, с насмешкой. — Ты бы бросил это... Богу-то твоему здесь не место. Здесь теперь другой хозяин, вон он, с ружьецом стоит.

Отец Иоанн поднял глаза. Спокойный, прозрачный взгляд старика на мгновение смутил Ваську.

— Нет сынок, хозяин у нас один, — тихо ответил священник. — И в палатах, и в каземате.

Васька Крест загоготал, обнажив щербатый рот.

— «Сынок»! Слыхали? Я те такой сын, что за пятак в подворотне исповедую так, что и ангелы всплакнут. Ты мне зубы-то не заговаривай. Что у тебя в узелке? Хлеб есть? Делиться надо, по-христиански.

— А ну, цыц! Разговорились! - Николай шагнул вперед, ударив прикладом в пол так, что вагон дрогнул. — Крест, сядь на место, не то в карцер пойдешь прямо с перрона. — И ты, ... — он зыркнул на отца Иоанна, — помалкивай. Насмотрелся я на вас, долгогривые ... Охраняй вас теперь, корми...

Николай чувствовал, как внутри него закипает глухое раздражение. Он не понимал, почему этот старик в рясе не просил пощады, не плакал, а смотрел так, будто ему, Николаю, тяжелее, чем им всем.

— Ничего, — прошептал Николай себе под нос, отворачиваясь к двери. — Доедем до Кеми. Там море быстро спесь собьет. Там поймем из какого теста вы слеплены.

Вагон резко качнуло на стрелке. Отец Иоанн закрыл глаза, продолжая прерванную молитву. Рядом молодой уголовник Васька Крест, сплюнув, начал внимательно следить за движениями конвоира, прикидывая, насколько крепко тот держит свою винтовку. А за окном, в серой мгле, уже проступали очертания Севера, окутанного холодной мглой и ледяной ненавистью.

Вагон снова тряхнуло, на этот раз так сильно, что сидящие на полу люди повалились друг на друга, как мешки с костями. Из дальнего угла донеслось придушенное рыдание, но оно быстро захлебнулось в общем гуле мужских голосов и лязге вагонных засовов.

Васька Крест не шелохнулся. Он прирос к своей шконке, словно паук к паутине. Глаза его, узкие и острые, не отрывались от Николая. Взгляд вора скользил по лакированному прикладу винтовки, по кожаному ремню, по неуверенным, чуть подрагивающим пальцам конвоира. Васька понимал, что в этой «коробке» из гнилых досок и холодного железа нет ни законов ЧК, ни Божьих заповедей. Здесь есть только теснота, в которой каждый вдох одного человека отнимает воздух у другого.

— Слышь, батя, — не оборачиваясь к священнику, с усмешкой произнес Васька. — Ты там за нас бормочи сильнее. А то, чую, на следующей стрелке нас так качнет, что и твои ангелы из вагона вылетят.

Отец Иоанн не ответил. Лицо его, освещенное бледным лучом из щели в крыше, казалось высеченным из серого камня. Он не просто шептал молитву — он уходил в неё, как в убежище, куда не долетали ни матерная брань уголовников, ни запах гниющей соломы.

В другом конце вагона двое «мужиков» — раскулаченных крестьян — затеяли тихую грызню из-за клочка пустого места на полу.

— Куда прешь, окаянный? И так на одной ноге стою...

— Молчи, деревня! Всем тошно!

Николай рявкнул, перекрывая гул:

— А ну, тишина! Расселись по углам!

Он сделал шаг вперед, чтобы разнять заключенных и тут Васька Крест неожиданно подался всем телом, ловя этот миг потери равновесия. Но Николай устоял, крепче вцепившись в цевье. Между ними, на полу, сидели священники, образуя живой щит из серых ряс.

— Чего ты, начальник, злой такой? — лениво протянул Васька, обнажая зубы в недоброй усмешке. — Мы ж не звери. Мы — материал. Про нас в газетах так пишут: «материал для переплавки». Ты нас береги, а то плавить некого будет.

Николай почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — от вони, от этого голоса, от собственного бессилия. Вагон был набит так плотно, что казалось, доски вот-вот лопнут, не выдержав этого сгустка ненависти и боли. Стены вагона «плакали» — пот от дыхания десятков людей стекал по дереву грязными струйками, похожими на холодные слезы.

— Для меня вы все — один этап, — процедил Николай, стараясь не смотреть отцу Иоанну в глаза. — Звери или люди — Соловки разберут. Там быстро шкуру снимают.

А за окном, за узкой полоской решетки, небо окончательно выцвело. Серый туман наползал на карельские болота, и деревья становились всё ниже, всё кривее, словно они тоже гнулись под тяжестью этого железного состава. Очертания Севера проступали в этой мгле коряво и грозно. Там, впереди, была высокая гора, о которой Николай будет вспоминать десятилетия спустя.

Поезд завыл — длинно, надрывно, оповещая о том, что скоро новая порция душ доставлена к порогу вечности. Васька Крест сплюнул желтую слюну от махорки, но в глазах его на мгновение мелькнула тень — не то страха, не то предчувствия. Отец Иоанн закончил молитву, открыл глаза и посмотрел в темноту перед собой так, словно уже видел эти места когда-то очень давно.

Николай прислонился затылком к холодному железу двери. Металл вибрировал, передавая телу каждый удар колес о стыки рельсов. Голова гудела. Ему казалось, что стены вагона сжимаются, выдавливая из него остатки того бодрого, парадного Николая, который еще неделю назад гордо маршировал на плацу в Москве. Здесь, в этой коробке, набитой нечистотами и человеческой злобой, его наган казался игрушечным, а власть — призрачной.

Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от тяжелого взгляда Васьки Креста, который, казалось, сверлил в его шинели дыру.

И вдруг неожиданно сквозь лязг сцепок и надрывный кашель из «поповского» угла донеслось странное созвучие. Сначала это был лишь робкий вздох, но через мгновение он окреп, превращаясь в стройное, хотя и очень тихое пение.

— «Господь — просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?..» — вывел чистый голос молодого иерея.

К нему тут же присоединился глубокий, дребезжащий бас владыки Тихона и спокойный, ровный голос отца Иоанна:

— «Господь — Защититель живота моего, от кого устрашуся?..»

Это не было похоже на обычные разговоры. Это не было похоже на жалобу. Голоса священников, притертых друг к другу в тесном углу, переплетались и поднимались вверх, под самую крышу вагона. Николай замер. В этом пении была такая невероятная, нездешняя чистота, что она подействовала на вагон сильнее окрика или удара прикладом.

Шум в «уголовном» конце начал оседать, как пыль после дождя. Васька Крест, уже приготовивший едкую шутку, так и замер с открытым ртом. Махорка в его пальцах продолжала дымить, но он забыл затянуться. Уркаганы, только что делившие чьи-то ворованные портянки, притихли. Даже самый яростный из них — Паленый — перестал скрежетать зубами и невольно повернул голову к источнику звука.

Пение заполнило «коробку», раздвигая её стены. На несколько минут исчез запах параши, исчез страх перед Островами. Казалось, что сам воздух в вагоне стал прозрачнее.

— «Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое…» — выпевал отец Иоанн, и Николай чувствовал, как по его спине бегут мурашки.

Он приоткрыл глаза. В полумраке лица священников светились мягко и строго. Они пели не для конвоя и не для зеков — они пели для Того, Кто был выше этого поезда и этой железной дороги.

— Чего завыли… — попытался было гаркнуть напарник Николая, хватаясь за винтовку, но осекся. Николай сам положил руку ему на плечо, сжимая пальцы:

— Тише… Пусть поют. Это лучше, чем слушать муть уркаганов.

Васька Крест вдруг резко сплюнул, но как-то без прежней злости, скорее с досадой. Он откинулся на нары и закрыл лицо шапкой, пряча глаза от этого непонятного, пугающего его покоя.

Когда последний стих псалма замер, в вагоне воцарилась такая тишина, какой не бывало с самого начала этапа. Было слышно только, как свистит ветер в дверных щелях. Николай тяжело выдохнул. Ему стало страшно от мысли, что эти люди, которых он везет на смерть, имеют внутри себя что-то такое, чего у него, представителя «новой жизни», никогда не было.