Читать онлайн Алексей Колмаков - Там падал свет

Спустя несколько дней после совершения пространственного скачка члены экипажа экспедиционного корабля «Одиссей» были выведены из заморозки бортовым ИИ и начали свою работу. Корабль «Одиссей» – титаническая махина в пятьсот метров длиной, триста шириной и двести высотой, первое воплощение мечты человечества о звёздах – достиг своей цели. По расчетам запуска, корабль должен был оказаться на окраинах системы Проксимы Центавра для изучения системы. Глубокая, почти осязаемая тишина космоса встретила их. Красный карлик, неприметный и тусклый, был едва виден, но его гравитационное поле уже держало в своих объятиях небольшой, каменистый мир – планету, которую ученые Земли назвали Ульва. В этой системе не было величественных газовых гигантов или сверкающих колец, лишь одна планета, находящаяся в потенциально обитаемой зоне, и хаотичная россыпь астероидов, безмолвно дрейфующих вокруг красного солнца.

«Одиссей» занял позицию для длительного изучения на краю гравитационного колодца звезды. Его обширные сенсорные комплексы начали собирать телеметрические данные о всей системе: гравитационные аномалии, спектральный анализ астероидного пояса, радиационный фон и, конечно же, детальные характеристики Ульвы – её атмосферу, спектры отражений и температуру поверхности. Для команды это был апогей многолетней подготовки и начало реализации практической части миссии.

В это время Федор Лисицын, младший сотрудник геологической партии, получил свое задание: на одноместном «Исследователе-1» отправиться к ближайшему скоплению астероидов, взять керны и изучить структуру пород. Работа требовала терпения и точности. Здесь самоучка без университетского диплома чувствовал себя на своём месте.

Он добрался до астероидного поля примерно за двадцать минут, и вот уже час, как он управлял манипулятором, готовясь взять очередной керн. Скука, свойственная долгим наблюдениям, была прервана лишь пару раз, когда он, как обычно, начинал про себя рифмовать строки о величии пустоты или о том, каково это – быть песчинкой в этой бездне.

«Огни Земли — лишь искры в вечной мгле,

И дом — лишь отзвук в памяти глубин.

Здесь незаметно познаешь вселенную в себе,

В потоке мыслей собственных вершин...»

В этот момент его взгляд, скользнувший по голографическому изображению "Одиссея" – его единственной связи с цивилизацией – уловил нечто странное. Рядом с корпусом флагмана, прямо в пустоте, возникли три едва уловимые, прозрачные искажения пространства. Они напоминали рябь воздуха над раскаленным асфальтом в жаркий день, но были идеально сферическими, по показателям приборов диаметром около ста метров каждая.

Федор подался к голографическому экрану, забыв о манипуляторе «Исследователя». Спустя пару секунд рябь исчезла, и на её месте возникли три гладкие сферы. Ни выступов, ни антенн, ни иллюминаторов. Матовый металл цвета сырого камня не давал различить на поверхности ни одного шва.

Ещё мгновение ничего не происходило. «Одиссей» висел неподвижно, его навигационные огни тускло мерцали в космической тьме. Затем на его корпусе вспыхнули яркие красные огни тревоги. На приборной панели «Исследователя-1» тоже мигнул сигнал бедствия от флагмана, но тут же погас, словно его что-то оборвало. Или заглушило.

Сферы стремительно разошлись, образовав равносторонний треугольник вокруг «Одиссея». Пространство между ними зарябило. Контуры корабля поплыли, а вместе с ними — звёзды на заднем плане.

Федор следил за навигационными огнями флагмана, пока те не растворились в ряби. Ещё мгновение — и сферы вместе с кораблём исчезли. Без вспышки, без остаточного свечения. На экране осталось пустое место.

Федор находился за крупным астероидом, который скрывал его от прямого обзора. Возможно, его крошечный «Исследователь-1» просто не заметили. Или, что гораздо страшнее, сочли слишком незначительным, чтобы тратить на него внимание.

В кабине мерно гудели системы жизнеобеспечения. Сигнал бедствия больше не появлялся, каналы связи молчали. Запасов на «Исследователе-1» должно было хватить на пять-семь дней — если при подготовке к экспедиции их вообще не забыли положить.

Федор медленно выдохнул. Его размеренное, рассудительное "Я" вдруг столкнулось с реальностью, где рассудок казался совершенно бесполезным. Он был один. В сотнях миллиардов километров от дома. И у него заканчивалось время. Он кричал. Долго и яростно. Но молчаливая пустота не отвечала ему...

Крик глухо отдавался от стен тесной кабины. Федор умолк, прислушался — и снова включил вызов флагмана.

Ответа не было. Он стёр со лба пот и заставил себя посмотреть на приборы. Пять дней. Может, семь. Если повезет. Последняя оговорка вызвала кривую улыбку.

Федор закрыл глаза. Нужно было собраться, но вместо расчётов вспомнилась столовая на орбите Марса: шум голосов, поднос перед ним и человек, предложивший работу за четыре световых года от дома.

Пять лет назад, в 2232 году, – пронеслось в его голове, – ученые Земли и Марса сделали невозможное. Они впервые успешно испытали установку для переноса физических объектов сквозь пространство. Это был не прыжок через гиперпространство в старом кино, а что-то более фундаментальное, более пугающее. Установка представляла собой произвольный кубоид, по углам которого располагались маяки стабилизации. Синхронизировав их, ИИ-ассистент занимался подготовкой к “прыжку”. Главное условие – обесточить все электронные компоненты внутри, иначе они сгорали.

Сначала были только неодушевленные объекты. С ними все шло относительно гладко. Но с живыми существами… Федор помнил отчеты. Подопытные животные погибали, превращаясь в однородную биологическую кашу. Ученые бились над проблемой годами, пока не нашли решение: глубокий летаргический сон, близкий к клинической смерти, чтобы замедлить метаболизм, и “упаковка” организма в синтетический аналог янтаря. Процесс по старинке назвали “заморозкой”. Обратная “разморозка” занимала два-три дня, и эксперименты показывали полный возврат функциональности.

Два года назад началась новая эра. Первые добровольцы – смельчаки, или безумцы – были успешно “заморожены”, переброшены с Земли на Марс и “разморожены”. По их отчетам, процесс был похож на провал в беспамятство, как при сильном алкогольном отравлении. Но пробуждение не сопровождалось похмельем или неприятными ощущениями. За исключением нескольких случаев психической нестабильности, все добровольцы отмечали хорошее самочувствие. Так началась эра быстрого и безопасного трансфера между Землей и колонией на Марсе, открыв новые горизонты для человечества.

Но ученые, как всегда, не стояли на месте. Успех с межпланетными прыжками лишь раззадорил их. Сразу же после успешных испытаний Объединенный Совет Земли одобрил разработку первой в мире экспедиции к Проксиме Центавра. Параллельно велись эксперименты по забрасыванию объектов всё дальше от Солнечной системы – небольшие дроны, спутники, тестовые образцы из различных материалов. Ученые искали способы оптимизировать работу ИИ-ассистентов на основе новых данных, закрывать от последствий прыжка чувствительную технику и разрабатывали новые алгоритмы разморозки. Именно эти прорывы и сделали возможной экспедицию «Одиссея».

Федор же в то время занимался монтажом прыжкового кубоида на орбите Марса. Работа была знакомой: точно такой же небольшой корабль, как «Исследователь-1», знакомые узлы, кабели, сварка. Неожиданно, среди обыденности, прозвучало предложение, изменившее всю его жизнь. Ему повезло попасть в экспедицию благодаря не столько своим знаниям, сколько общительному и веселому характеру. Он подружился с начальником геологической партии, Петром Наливкиным. Они часто обедали вместе в общей столовой, обмениваясь шутками и наблюдениями.

И вот однажды, за порцией синтезированного мясного рагу, Петр Дмитрич, пыхтя и утирая со лба пот, произнес:

— Мы, знаешь ли, Федор, ищем сейчас к себе в партию младшего геолога с опытом работы на малых функциональных судах. И вот такой человек, как ты, нам бы очень пригодился, руки у тебя золотые. Жаль, что ты не геолог.

Федор, ухмыльнувшись, ответил:

— Ха-х… интересно, откуда вы про мои руки знаете, уважаемый Петр Дмитрич? Что-то я вас на монтаже узлов не припомню, всё больше в кабинетах да в кабинетах…

Наливкин отмахнулся:

— Федя, не язви! Ты лучше скажи, братец, почему в университет не пошел? Был бы сейчас специалист, а то и кандидата бы уже защитил… Знаешь, несмотря на весь пафос и важность нашей миссии, желающих отправиться вглубь космоса за четыре световых года от матушки-Земли не особо много. Особенно у нашей геологической партии. — Петр Дмитрич помолчал, чуть нахмурившись.

— Ох, я бы с радостью, Петр Дмитрич! — с неподдельным энтузиазмом откликнулся Федор, его глаза загорелись. — Чего бояться?! На «Одиссее» будет автономная система развертки прыжкового кубоида, энергии с двойным аварийным запасом, а вот когда еще у кого-то будет возможность прикоснуться к неизведанному, стать первооткрывателем космических глубин! Эх, романтика! Я тут даже стих на днях написал, прочитать?

— Потом, потом… — Наливкин усмехнулся, его взгляд потеплел. — Слушай… А готов учиться на геолога ускоренным темпом по методу профессора Петра Дмитриевича Наливкина? Если готов – я замолвлю словечко где надо, возьму на поруки под свою ответственность. Рекомендации по работе руками у тебя хорошие, слышал, ты недавно и ребятам-физикам чего-то там помогал протягивать.

— Петр Дмитрич! Дорогой! Я всеми руками и ногами за! Если получится – это будет невероятно! А что за метод у вас такой?

— А очень эффективный метод! Делаешь то, что я говорю делать, и стараешься не облажаться! — громогласно рассмеялся профессор Наливкин, и его смех эхом разнесся по столовой.

Так Федор Лисицын, самоучка и романтик, оказался в экспедиции. Так он оказался сейчас совсем один во всей вселенной, дрейфующий в тишине, которая могла оказаться смертельной.