Читать онлайн Александр Звуков - Тайга не выдаст

Тайга не выдаст

Александр Звуков

Все персонажи, организации и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, и с действующими или существовавшими организациями случайны.

Некоторые реальные места — улицы, рынки, посёлки, реки — использованы как фон. Описанные в романе события там не происходили.

Книга содержит сцены насилия и предназначена для читателей старше 18 лет.

Зимовье он увидел не сразу.

Тропа давно заросла, и последний километр Саша Звуков (в Питере его давно звали просто Звук) шёл скорее по памяти, чем по следу: от ключа направо, вдоль распадка, мимо выворотня, который за двенадцать лет превратился в рыжую труху. Рюкзак тянул плечи. Ружьё на ремне било по боку при каждом шаге. Левый бок, там, где под свитером стягивался молодой шрам, ныл ровно и привычно.

Потом между стволами проступило что-то тёмное и низкое, слишком прямоугольное для тайги, и он остановился.

Изба вросла в землю по самые окна. Крыша поросла мхом, у порога вымахал бурьян, сейчас пожухлый, ломкий от ночных заморозков. Дверь, низкая, под рост человека, который входит согнувшись, была подпёрта колом. Так оставляли все зимовья: не от людей, от зверя.

Звук снял рюкзак, прислонил к стене. Постоял.

Он ждал, что что-нибудь почувствует. Почувствовал только усталость.

* * *

Внутри было темнее, чем снаружи, и холоднее. Свет шёл из единственного маленького окна над столом, мутного, засиженного мухами. Звук стоял на пороге и ждал, пока привыкнут глаза.

Нары по бокам. Стол посередине. Печка в углу у двери: железная, рыжая от ржавчины, с коленом трубы, уходящим в потолок.

Он это уже видел. Видел тысячу раз, только с другой высоты: тогда стол приходился ему почти под подбородок, а дед садился вон туда, на край левых нар, и чистил ружьё, пока закипал чайник. Звук помнил этот угол. Помнил, как скрипит доска у порога. Наступил на неё, и она скрипнула.

И всё-таки это было не то зимовье. Не то, что жило у него в голове. Там было тепло, пахло дымом и мокрой собачьей шерстью, и дед что-то рассказывал. А здесь стояла серость. Сырые, потемневшие брёвна. Паутина в углах. На нарах истлевшее тряпьё, кусок старого брезента. Пол затоптан, в углу мышиный помёт.

И запах. Он не смог бы его описать, но узнал сразу: старое холодное дерево, сырость, мыши, застарелая сажа. Запах дома, где давно не живут.

Звук прошёл к столу. Под потолком на проволоке висели мешочки, тёмные от времени. Он снял один, развязал: соль, слипшаяся в камень. Во втором была крупа. Подвешены, чтобы мыши не достали. Дед всегда так делал, и, видно, не только дед: мешочки были не такие уж старые. Кто-то бывал здесь после него. Охотник, рыбак, просто прохожий. Таёжный закон: пользуешься — оставь.

На полке у печки лежал коробок спичек, завёрнутый в обрывок полиэтилена. Возле печки, под стеной, — немного дров. Сухих. На первую ночь хватит.

Звук сел на нары. Доски под ним прогнулись, но выдержали. Изо рта шёл пар.

Он вдруг понял, что прямо сейчас ему ничего не хочется делать. Вообще ничего. Сидеть вот так, в этой сырой полутьме, и смотреть на облупленную печку. Дорога кончилась. Неделя поезда, Хабаровск, машина, лесовозка, пешком по распадку — всё это держало его, гнало вперёд, не давало думать. А теперь гнать было некуда.

Он посидел минуту. Потом встал.

План был простой, и он составил его ещё в поезде, на верхней полке, глядя в потолок: вода, крыша, печка, дрова. По порядку. Не думать ни о чём, пока не сделано первое. Потом второе.

* * *

Вода.

Ключ был там, где он его помнил, метрах в тридцати ниже по склону. Только помнил он его другим: в детстве ручей казался речкой. Сейчас между камней сочилась тонкая струйка, местами пропадая под опавшими листьями. Ведро сюда не опустить, разве что кружкой черпать.

Звук спустился, сел на корточки, долго смотрел.

Дед углублял русло. Звук вспомнил это не сразу, а когда увидел чуть ниже по течению несколько плоских камней, сложенных полукругом, почти утонувших в иле. Здесь когда-то брали воду. Теперь всё затянуло, засыпало листвой.

Он выгреб листву руками. Вода была такая холодная, что через минуту заныли пальцы, а через две он перестал их чувствовать. Пошёл наверх за лопатой. Копал, выбрасывая жидкий ил на берег, выворачивал камни, перекладывал. Получалось криво. Края оплывали, камни съезжали обратно в воду. Он переложил ещё раз, подбирая плоские, вставляя их плотнее, один к другому, как кирпичи.

Через час в русле было углубление, обложенное камнем, как раз чтобы зачерпнуть ведром. Вода в ней стояла мутная, рыжая от поднятого ила.

— Отстоится, — сказал он вслух. Голос в пустом лесу прозвучал странно, и больше он вслух не говорил.

* * *

Печка.

Он открыл дверцу. Внутри было серо от старой золы, и, когда он сунул туда руку, из золы с писком выскочила мышь, метнулась по полу и исчезла под нарами. Звук отдёрнул руку. Потом усмехнулся.

Выгребал золу консервной банкой прямо на пол, потом в ведро, выносил за порог. Пыль стояла столбом, оседала на лице и в горле. Топка изнутри была цела: проржавела, но не прогорела, стенки толстые. Он простучал их обухом топора, прислушиваясь. Звенело глухо, ровно.

А вот труба.

Колено, уходившее в потолок, у самого основания было изъедено ржавчиной до дыр. Звук ткнул пальцем, и железо осыпалось рыжими хлопьями. Одна дыра с пятак, вторая побольше, с длинной трещиной вдоль шва.

Он стоял и смотрел на эту трубу. Лист жести под неё он купил ещё в Хабаровске. И рубероид. Всё это лежало сейчас в машине, в распадке, вместе с канистрами, мешками и половиной остального, и до машины было не близко. Завтра. Или послезавтра.

А топить надо было сегодня.

Ладно.

У стены снаружи, под стрехой, валялся всякий хлам, оставленный за годы: ржавые банки, обрезки доски, моток проволоки, кусок рубероида, свёрнутый трубой. И лист жести, мятый, гнутый, когда-то, видимо, бывший частью ведра или бака. Звук принёс жесть, расправил на колене, как смог. Обернул трубу в два слоя по дырявому месту, стянул проволокой, закрутил плоскогубцами.

Вышло уродливо. Но держалось.

* * *

К вечеру с Дичуна поднялся туман, густой, как вата, и затопил распадок. А потом пошёл дождь.

Начался мелко, почти незаметно, холодный, с ледяной крупой, но к тому времени, когда Звук сложил в печку щепу и бересту, он уже шумел по крыше ровно и сильно.

Звук чиркнул спичкой. Береста схватилась сразу, скрутилась, затрещала. Он подложил щепы, потом полено потоньше. Огонь лизнул его, словно пробуя, и взялся.

Сначала потянуло дымом в избу, из-под жестяной обмотки. Звук выругался, подтянул проволоку, и дым ушёл. Труба загудела. Сначала тихо, потом громче, когда разгорелось как следует, и он прикрыл дверцу, оставив щель.

И тогда началось.

Он не ждал этого. Сидел на корточках перед печкой, грел руки, и тепло шло от железа сначала в ладони, потом в лицо, потом куда-то глубже, внутрь, под рёбра. Печка потрескивала. На её боках проступили и начали подсыхать сырые пятна. От брёвен пошёл лёгкий пар. В избе запахло по-другому: дымом, нагретым железом, смолой. Тем самым запахом, который жил у него в памяти пятнадцать лет.

Звук сел на пол, прислонился спиной к нарам и закрыл глаза.

Хорошо. Вот просто — хорошо. Впервые за много недель, с того самого вечера, о котором он сейчас не думал и думать не собирался, ему было хорошо. Тепло. Сухо. Дождь шумит. И никого вокруг на десятки километров.

Тут ему на шею упала холодная капля.

Он открыл глаза. Над ним, на потемневшей доске потолка, набухала следующая. Чуть дальше, над столом, капало тоже: на стол уже натекла маленькая лужица. Он поднялся, огляделся. Ещё одна течь в углу над правыми нарами.

Три места. Пока три.

Он поставил под капли что нашёл: консервную банку, кружку, котелок. Капли застучали в железо, каждая в своём ритме. Звук послушал этот звон. Подумал, что завтра первым делом полезет на крышу с тем куском рубероида. Хватит ли его на три дыры, он не знал.

Подбросил в печку полено. Достал из рюкзака пистолет, проверил и сунул под свёрнутую куртку в изголовье. Ружьё поставил к нарам, под руку.

Дров у печки оставалось на одну ночь, может быть, на две. Где-то за ключом, он помнил, на склоне стояли сухие ели. Сушины. Пила, шведская, новая, купленная в Хабаровске за бешеные деньги, лежала у стены, в мешке, со снятой шиной. Её он донёс первой. А бензин, две двадцатилитровые канистры, и масло остались в машине, которую он загнал в распадок там, где кончилась дорога, и завалил ветками. За ними ещё идти, и не один раз.

Бешеные деньги. Он поймал себя на том, что опять считает. Джип, пила, ружьё, патроны, бензин, мешки с крупой и мукой. Каждая бумажка из пачки, которую он откладывал не на это. Не на то, чтобы сидеть в лесу и прятаться. Он хотел дом. Дело, своё, настоящее, чтобы утром ехать на работу, а не на стрелку. Чтобы деньги росли, а не таяли.

Бежин тоже хотел.

Звук оборвал эту мысль, как обрывал её всю дорогу. Валить, пилить на брёвна, таскать к зимовью, пилить на чурки, колоть, складывать в поленницу под навес. Навес, кстати, тоже надо будет посмотреть.

Работы было на месяц. А зима начнётся раньше.

Звук лёг на нары, на брезент, укрылся спальником. Печка гудела. Капли звенели в банках. Он лежал и смотрел, как по потолку ходит рыжий отсвет из щели в дверце.

Он думал, что помнит тайгу.

Сегодня он выяснил, что не помнит почти ничего.

* * *

Ночью ему снилось то же, что снилось каждую ночь с той пятницы.

Тёмный пустырь. Битый кирпич под щекой. Запах бурьяна и пороха. И голоса за спиной, совсем близко, спокойные, деловые, будто считают ящики на складе.

— Считай.

— Четыре. «Нивы» нет.

Он проснулся. Сел на нарах. В темноте стучал дождь по консервным банкам, каждая капля в своём ритме.

Четыре.

Он сидел и смотрел в темноту, пока не стало светать.

Петербург, конец августа 1994 года

Ресторан назывался «Юго-Запад», и ничего лучше на Ленинском в тот год не было. Два зала, белые скатерти, официанты в жилетках, живая музыка по пятницам. На вывеске не горели две буквы, и вечером она светила в темноту «ЮГО-ЗА АД». Щавель каждый раз над этим ржал.

Звук приехал первым. Поставил «кабана» у входа, так, чтобы видеть его из окна, кивнул швейцару и прошёл в дальний зал. Стол был накрыт ещё с обеда: он сам заезжал, сам заказывал, сам отсчитал администратору аванс. Оливье, селёдка под шубой, заливное, красная рыба, икра в вазочках. Горячее потом. Водку — «Абсолют», не местную, которую разливали неизвестно где. Для Бежина отдельно бутылку грузинского, тот водку не пил.

Он сел спиной к стене, лицом ко входу. Привычка, о которой никто никогда не спрашивал.

Двадцать пять лет Немому. Звук подумал, что сам он отметил двадцать пять полгода назад и почти не заметил. А вот Немому хотелось сделать по-человечески. Почему — он и сам бы не объяснил.

* * *

Ушлый с Тараном пришли вместе, и это было слышно ещё из гардероба.

— Да я тебе говорю, он сам ни под кем! — Ушлый втиснулся в дверной проём, большой, рыхлый, в кожаном пиджаке, который на нём сидел, как на шкафу. — Я узнавал. Чистый. Сидит, торгует, никому ничего.

— Так не бывает, — сказал Таран.

— Бывает! — Ушлый увидел Звука, расплылся. — О, Саня. Здоро́во.

Пожали руки. Таран — коротко, сильно, как всегда, будто проверял. Он был ниже Звука на полголовы и шире в плечах, стриженный под ноль, с перебитым носом. В бригаде его звали Тараном не за ум.