Читать онлайн Мари Люмьер - Тайна Титаника

Тайна Титаника

Мари Люмьер

В Париже шёл дождь, и Элоиза в третий раз за день написала одну и ту же фразу.

«Она не помнила, когда видела его впервые».

Фраза была хорошая. Элоиза знала это так же точно, как и то, что дальше ничего не будет. Дальше был белый экран, мигающий курсор и кофе, остывший полчаса назад. Роман, обещанный издательству к лету, вторую неделю стоял на этой строчке, как поезд у закрытого семафора. Героиня не помнила, когда видела его впервые. Элоиза не помнила, зачем вообще взялась за эту книгу.

Кафе было маленькое, на углу улицы, сбегавшей к Сене. Мокрые зонты у входа, запах корицы, радио под стойкой бормотало что-то о пробках на кольцевой. Фары за окном расплывались по стеклу жёлтыми пятнами. Элоиза любила это кафе за то, что здесь никто ни о чём не спрашивал.

Телефон у чашки засветился: сообщение от редактора. Элоиза перевернула его экраном вниз.

Когда она подняла глаза, на подоконнике рядом с её столиком сидел кот.

Огромный, рыжий, полосатый и пушистый до неприличия. Белая морда, белые лапы, аккуратно составленные вместе, и на лбу маленькое белое пятнышко, словно кто-то обронил на него монетку. С шерсти капало, но кот держался так, будто промок исключительно по собственному желанию.

Глаза у кота были ярко-голубые. Он смотрел на Элоизу спокойно и пристально, как на опоздавшую, которая даже не извинилась.

Элоиза огляделась. Официантка протирала бокалы. Пожилой мужчина у окна читал газету. На кота никто не обращал внимания.

— Ты чей? — спросила она вполголоса.

Кот медленно моргнул.

— Этот вопрос, — сказал он, — я задал бы тебе.

Голос был негромкий, сухой, чуть ленивый. Сам кот не шевельнулся, только кончик хвоста дёрнулся. Пасть у него при этом не открывалась.

Элоиза не закричала. Она вообще редко кричала. Она была из тех, кто в любой непонятной ситуации сначала делает вежливое лицо, а потом, дома, долго сидит на краю ванны. Сейчас она сделала вежливое лицо.

— Прошу прощения?

— Ты пьёшь кофе без сахара, — сказал кот. — А раньше клала два куска. Говорила, что жизнь и так достаточно горькая.

Что-то мелькнуло и ушло на глубину, как рыба под тёмной водой. Два белых кубика. Серебряные щипцы. Чья-то рука пододвигает сахарницу…

И всё.

— Мы знакомы? — спросила Элоиза.

Кот посмотрел на неё с сожалением.

— Немного. Луи. Луи де Шатон. «Де» — по праву, а не для красоты.

— Луи, — повторила она.

Имя выговорилось легко, привычно, будто она звала его каждый день. Это было хуже, чем говорящий кот.

— Откуда я тебя знаю?

— А ты знаешь? — Луи чуть наклонил голову. — Любопытно. Лицо у тебя знакомое. Характер — определённо. А вот обстоятельства… — Он дёрнул ухом, стряхивая каплю. — Обстоятельства вечно теряются. Как перчатки.

Он лгал — Элоиза не смогла бы объяснить, откуда ей это известно. Кот помнил гораздо больше, чем говорил, и спрашивать было бесполезно: такие отвечают, когда сами решат.

— Ладно, — сказала она. — Допустим. Чего ты хочешь?

Луи покосился на её тарелку, где лежала половинка круассана.

— Для начала вот это. А потом пройтись. У тебя такое лицо, будто ты неделю не видела неба.

— Там дождь.

— Дождь — это тоже небо. Просто в плохом настроении.

Почему она пошла, Элоиза так и не поняла. Строчка про «него» всё равно не двигалась, а спорить с говорящим котом было глупо. И ещё — у двери, когда она надела плащ, Луи спрыгнул с подоконника и на ходу задел её лодыжку боком. Кошки так здороваются со своими.

У неё почему-то защипало в глазах.

Они шли к реке. Луи бежал впереди, ловко обходя лужи, иногда останавливался и оглядывался. Прохожие под зонтами его не замечали. В Париже вообще не замечают кошек — их слишком много, и у всех свои дела.

— Куда мы идём? — спросила Элоиза.

— Вперёд, — сказал Луи, не оборачиваясь.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ из всех, что я знаю.

Набережная была пуста. Букинисты заперли свои зелёные ящики, по серой Сене ползла баржа, дождь рисовал на воде круги. На том берегу зазвонил колокол, медленно, с долгими паузами. Элоиза машинально стала считать. Три. Четыре. Пять.

По реке прогудел теплоход, низко и протяжно.

Шесть.

Гудок не кончался.

Он густел и опускался всё ниже, пока не заполнил набережную, небо и грудную клетку, будто кто-то провёл смычком по рёбрам. Дождь остановился. Капли повисли в воздухе. Свет стал холодным и ровным, как от экрана в тёмной комнате. Потом было стекло, много стекла, и за ним огни. Потом голос — мужской, чуть хрипловатый, у самого уха:

— Не отпускай.

Элоиза не знала, что нельзя отпускать. Она просто сжала пальцы.

Первым вернулся запах.

Соль, водоросли, угольный дым, мокрое дерево. Потом крики чаек. Потом голоса — много голосов, французский, английский и ещё какой-то язык, — стук копыт по камню, скрип колёс. И где-то рядом всё тот же гудок, только другой: короткий, деловитый.

Элоиза открыла глаза.

Она стояла на каменной пристани. Вечерело. Небо над гаванью начинало лиловеть. У причала покачивался небольшой пароход с одной высокой трубой, и по сходням на него поднимались люди.

Какие люди.

Мужчины в длинных пальто, в котелках и цилиндрах, с тростями. Женщины в юбках до земли и в шляпах, похожих на клумбы: перья, ленты, шёлковые розы. Носильщики в фуражках катили тележки с кофрами, перехваченными ремнями. Девочка в матросском платье держала за руку няню и не сводила глаз с чаек. Над всем этим возвышалось здание вокзала с большими часами на фасаде. Без двадцати семь.

Элоиза посмотрела на себя.

Кремовая юбка до щиколоток. Приталенный жакет, высокий кружевной воротник, упирающийся в подбородок. Перчатки. Коричневые ботинки на пуговках. В руке маленькая кожаная сумочка с металлическим замком — вот что, оказывается, она сжимала. На голове, судя по тяжести и по тому, как ветер пытался её сорвать, была шляпа. Большая. Под жакетом был корсет — настоящий, — и дышать получалось только верхом груди.

Плаща не было. Зонта, телефона, ноутбука с недописанной строчкой — тоже. Была пристань, чайки и запах угля.

Рука сама потянулась к бедру, где обычно лежал телефон. Пальцы скользнули по шёлку. Кармана не было.

— Если ищешь ту светящуюся штуку, — раздалось у её ног, — то её ещё не придумали. Не хлопай себя по бокам. Со стороны похоже на блох.

Луи сидел на мокрых камнях, обернув хвост вокруг белых лап. Шерсть у него была сухая. На пароход он смотрел с глубочайшим неодобрением.

— Где мы? — спросила Элоиза.

Голос, как ни странно, не дрогнул.

— Во Франции, — сказал Луи. — Можешь выдохнуть. Насколько это возможно в корсете.

— Где именно?

— В Шербуре.

— А когда?

Кот не ответил. Мимо прошёл носильщик и мельком глянул на Элоизу с почтительным равнодушием, которое здесь полагалось хорошо одетой даме.

Элоиза щёлкнула замком сумочки.

Запасные перчатки, кошелёк, вышитый платок и плотный конверт. В конверте лежал сложенный вдвое лист. В углу — красный раздвоенный флажок, как ласточкин хвост, с белой звездой посередине. Под ним тонкие печатные буквы:

White Star Line

Первый класс

Шербур — Нью-Йорк

10 апреля 1912 г.

Мадемуазель Э. Мерсье

И ниже, отдельной строкой, крупнее:

R.M.S. «Titanic»

Её фамилия. Настоящая, парижская. Кто-то, покупая этот билет, знал, как её зовут.

«Титаник», — прочла Элоиза. Это имя знали все, и она тоже — она была уверена, что знает о нём что-то важное. Но на том месте было пусто, как на полке, с которой убрали книгу и стёрли пыль.

Она сложила билет и убрала в конверт. Руки почти не дрожали.

— Луи. Как мы сюда попали?

— Пешком. Ты шла за мной, я шёл вперёд.

— Луи.

Кот посмотрел на неё снизу вверх, и Элоиза впервые увидела в голубых глазах растерянность. Такую же, как у неё.

— Я не знаю, зачем мы здесь, — сказал он тише. — Правда. Кое-что знаю. Но не это.

Пароход коротко прогудел. Люди на сходнях заторопились.

— Это только тендер, — сказал Луи, поднимаясь. — Катер. Отвезёт нас на рейд, большой корабль в гавань не помещается. Идём. Здесь дует, а у меня нежная шерсть.

Он направился к сходням, высоко подняв хвост. Элоиза подобрала юбку — оказалось, это целое искусство — и пошла следом.

У самых сходен Луи встал как вкопанный, и она чуть не наступила ему на хвост.

— Что такое?

Кот не ответил. Он смотрел на щель между камнями у края причала, где стояла мутная лужица. Осторожно тронул что-то в воде белой лапой. Ещё раз. Отдёрнул, брезгливо потряс лапой и сел, глядя на Элоизу. Ждал.

Она наклонилась.

В лужице лежала брошь.

Крупная, почти с ладонь. В золотом ободке — выпуклый сине-зелёный камень под стеклом, цвета вечерней гавани, с золотыми искрами в глубине. Поверх камня — золотая буква «A» с чёткими засечками, как на старинной печати. Вокруг ажурная оправа: завитки, лепестки, крошечные золотые шарики, а сверху и снизу острые навершия, как у кованой решётки. В каждом сидел маленький прозрачный камень и ловил последний свет.

Старая вещь. Кто-то её очень любил и почему-то потерял — здесь, сейчас, у самых сходен.

Элоиза подняла брошь.

Вода в лужице была ледяная, а брошь — тёплая изнутри, как птица в ладони. И тяжелее, чем следовало. Капли сбежали со стекла, и сине-зелёная глубина под буквой на миг качнулась, как настоящая вода.

Элоиза огляделась. Никто не искал пропажу, никто не смотрел под ноги. Люди поднимались по сходням, смеялись, стряхивали с плеч сырость.

— Надо её кому-нибудь отдать, — сказала Элоиза. — Кто-то обронил.

— Надо, — согласился Луи.

Она не двинулась с места.

Она знала эту брошь — как щёлкает застёжка, что верхний камешек сидит чуть криво, что на обороте, под булавкой, есть крошечная царапина.

Она перевернула брошь.

Царапина была.

— Луи, — сказала она очень тихо. — Чья это вещь?

Кот медленно моргнул.

— Похоже, теперь твоя.

Элоиза приколола брошь к лацкану, над сердцем. Застёжка щёлкнула ровно так, как она ждала. На мгновение всё вокруг стало резким, до последней заклёпки на сходнях.

Потом снова загудел тендер, и это прошло.

Тендер назывался «Номадик» — Элоиза прочла название на спасательном круге и почему-то запомнила. Внутри было тесно, тепло и нарядно: деревянные панели, бархатные скамьи, латунные поручни. Люди переговаривались вполголоса, как в театре перед поднятием занавеса. Луи устроился на скамье рядом с Элоизой так, будто купил на неё отдельный билет.

Дама в меховой накидке напротив с интересом на него посмотрела.

— Какой великолепный кот, — сказала она по-французски. — Ваш, мадемуазель?

Элоиза открыла рот и поняла, что не знает, что ответить.

— Мы путешествуем вместе.

— Мяу, — сказал Луи самым обычным кошачьим голосом.

Дама умилилась. Элоиза посмотрела на кота. Кот смотрел в окно с самым невинным видом, будто не понял ни слова.

Тендер отвалил от причала. Назад поплыли вокзал с часами, фонари — их как раз начинали зажигать, — мокрые крыши. Вода за бортом стала серой, потом почти чёрной. Элоиза смотрела на неё и заставляла себя дышать ровно.

Ты писательница, сказала она себе. Не понимаешь, что происходит, — описывай. Это всегда помогало.

Вода как старое олово. Небо цвета выцветших чернил. Ветер пахнет солью и углём. Женщина напротив крутит на пальце обручальное кольцо и смотрит в одну точку. Мальчик в коротких штанишках прижался носом к стеклу. Седоусый мужчина читает газету.

Понемногу это помогло.

Потом тендер обогнул волнорез, и в салоне стало тихо.

На рейде стоял корабль.

Хотя назвать его кораблём язык не поворачивался. Это был город, поставленный на воду. Он поднимался из темноты отвесной стеной, и вдоль неё ряд над рядом горели сотни огней — ровными жёлтыми строчками, как текст в раскрытой книге. Выше белели надстройки, а над ними уходили в небо трубы, огромные, невозможные. Элоиза насчитала четыре.