Читать онлайн Сандра Лекс - Тень цепного пса

Я тону.

Вода чёрная, густая, как смола, тянет меня вниз, цепляется за ноги, за руки, за горло. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие жжёт, словно в них залили кипяток.

Где я? Озеро? Лес? Всё кружится, и я не вижу неба. Только тьма.

И крик. Женский, резкий, пронзительный, бьет по ушам, хлещет по нервам.

Он везде – в воде, в воздухе, в моей голове.

Я хочу кричать в ответ, но голос тонет.

– Роман! – это отец. Его голос хрипит, бьётся на тысячу осколков.

Я вижу его на берегу – высокий, с длинными светлыми волосами, такими же, как у меня. Его глаза горят голубым, как озёрная глубина, но кровь течёт по его лицу, заливает грудь. Он падает на колени, и чудовище – огромное, с когтями, длинными, как косы, – вырывается из воды.

Оно вонзается в него, раздирает, как тряпку. Отец кричит, и я кричу, но мои ноги вязнут в чёрной воде. Я не могу двинуться. Не могу помочь. Кровь смешивается с озером, и оно шипит, как живое.

– Папа… – прошептал я. – Папа, вставай, пожалуйста…

– Беги, Роман! – это Сергей. Мой брат. Мой сильный, высокий, бесстрашный брат, который всегда знал, как сделать из подручных средств рогатку, воздушного змея или бомбу.

Он обернулся – и посмотрел прямо на меня. Рот его что-то шептал. Кажется, моё имя… Он стоит на холме, сжимая меч, но его лицо – как у мертвеца, серое, с пустыми глазами.

Он бросается к воде, но чудовище быстрее. Оно растёт, превращается в зверя – пасть, полная зубов, глаза как угли. Чудовище хватает Сергея, и хруст его костей бьёт меня по ушам.

– Нет! – крик вырвался сам собой, но голос дрогнул, как у ребёнка. Я и был ребёнком. Я ничего не мог. Я стоял – и только смотрел.

Я пытаюсь бежать к нему, но вода держит как цепи. Мой крик тонет, и чудовище смеётся – низко, гортанно, как будто оно живое.

Вдруг свет. Чистый, белый, ярче солнца. София. Вся в белом, лицо в грязи, по волосам стекает кровь. Стоит на поляне, её светлые волосы развеваются, а руки пылают. Свет вырывается из её пальцев, разрывая тьму, как бумагу.

– Соня… – хриплю я. – Я не могу…

Она бьётся, как воин, но чудовища лезут со всех сторон – десятки, сотни, с когтями и зубами.

Рядом с ней Дара, её белая собака, огромная как медведь. Дара рычит, бросается на чудовищ, рвёт их клыками, но их слишком много. Когти впиваются в её бока, кровь брызжет на белую шерсть, и Дара воет падая.

Соня отворачивается – на миг, на крохотный миг – и этого достаточно.

Чудовище пронзает её насквозь. Она кричит, её свет гаснет, и тени накрывают её как волна.

Я вижу, как она исчезает, и моё сердце рвётся.

Я пытаюсь бежать, драться, но мои руки пусты.

Я слаб.

Беспомощен.

Чудовища поворачиваются ко мне, их глаза горят красным, и из тьмы выходит он…

Дядя.

Его мелкие глазки блестят, а улыбка – как лезвие.

Он идёт по воде, не проваливаясь, его плащ трепещет, как крылья ворона.

– Ты никому не поможешь, Роман, – его голос режет словно нож. – Ты никому не нужен. Никто тебя не ждал.

Чудовища бросаются на меня, когти впиваются в грудь, и крик – тот женский крик – взрывается, разрывая мир на куски.

Я рывком сел на кровати. Простыни были мокрые, липли к коже, как чёрная вода. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Слёзы жгли глаза, текли по щекам, и я не мог их остановить. Я задыхался, хватал воздух, как рыба на берегу. Руки дрожали, я сжимал их в кулаки, но пальцы не слушались.

– Отец… Сережа… Соня… – шептал я, и голос срывался. Дара. Её вой всё ещё звенел в ушах. Я видел её кровь, видел, как чудовища рвали её. И дядя. Его слова – «ты не нужен» – били как молот.

Комната в кадетском училище была тёмной, только лунный свет пробивался через щели в ставнях, рисуя полосы на полу. Я сидел, согнувшись, прижав колени к груди. Я был один. Отец был мёртв. Сергей пропал. Соня… Она была жива, там, с дядей, в поместье.

Но почему я видел, как она умирала? Почему я ничего не мог сделать?

Я вытирал слёзы рукавом, но они всё текли. Грудь сдавливало тисками. Болело всё тело. Особенно в груди.

Это был сон. Просто сон. Но…

Я чувствовал запах крови, слышал крик, видел дядю. Его глаза. Его ухмылку. Я сжимал кулаки сильнее, ногти впивались в ладони.

Но я не был ошибкой. Я… я не знал, кто я. Но я не давал ему победить. Не давал.

Я всё ещё сидел, прижав колени к груди, пытаясь унять дрожь. Простыни были холодные, липкие. Сердце колотилось, слёзы высохли, но щёки горели, как от пощёчины.

Я вытер лицо рукавом казённой рубахи, но ощущение дядиных слов не уходило. Оно сидело в груди как заноза.

В комнате было тихо, только скрипела кровать в дальнем углу. Я был не один в комнате. Здесь ещё трое – кадеты, как и я. Комната была тесная, с четырьмя койками, железными, как гробы, и запахом сырости, который въелся в стены. Лунный свет через щели в ставнях резал пол полосами, и в них шевелились тени. Я вздрогнул. Нет, это были не тени из сна. Просто ветер.

– Эй, Озеров, – голос с соседней койки, резкий, как удар хлыста. – Ты чего скулишь как девчонка?

Я замер. Это был тот, что спал у окна. Как его зовут? Пётр? Павел? Имя вертелось в голове, но не всплывало. Я вообще их всех путал – этих троих, с которыми делил эту камеру.

Мы все здесь были первый день, а я пока молчал, не хотел никого знать. Не до знакомств, когда комендант представил меня классу как позор клана.

– Слышь, Волков, – раздался другой голос, с койки напротив, хриплый, с насмешкой. – Он не просто скулит. Он мяучит, как котёнок, которого пнули.

Волков. Точно. Тот, что у окна – Пётр Волков. А второй… Алексей? Да, Алексей Лисицын. Его рыжие волосы вечно торчали, как лисий хвост, и он всегда первый кто лезет в драку. Третий, на койке у двери, молчал. Игнат Соколов, вроде. Он сделал вид, что спит.

– Чё молчишь, Озеров? – Волков сел на койке, и пружины заскрипели. Его глаза блеснули в полумраке.

– Сестричка приснилась? Или мамочка? – Лисицын захохотал, и этот звук – как нож по стеклу. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, но промолчал. Не захотел. Не стал. Если бы ответил, они бы не отстали. Лучше заткнуться, переждать.

Я опустил взгляд, спрятал лицо в коленях. Сердце застучало, как барабан, и в ушах снова прозвучал тот крик из сна. София. Сережа. Кровь.

– Ой, гляди, Лёха, он опять реветь собрался! – Волков спрыгнул с койки, босые ноги шлёпнули по холодному полу.

Он подошёл ближе, наклонился, и я почувствовал его дыхание:

– Может, тебе платочек принести, а, барончик? – Лисицын заржал громче, хлопнул себя по колену.

– Барончик! Точно! Барон, а плачет как баба!

Я стиснул зубы. Внутри всё закипело, но я промолчал. Какие только прозвища за этот день они мне не придумали: «Барончик», «маменькин сынок», «слабак». Потому что я не дрался, как они. Потому что не полез в их дурацкие разборки. Потому что я – Озеров, а это слово тут прозвучало, как проклятье, спасибо инспектору, да и дядя, похоже, постарался.

– Чё, язык проглотил? – Волков ткнул меня пальцем в плечо, сильно, больно. – Или испугался, что мы тебя в карцер сдадим?

Лисицын подхватил:

– Ага, комендант тебя там быстро от слёз вылечит! Хлыстом!

Я поднял глаза. Волков встал надо мной, ухмыльнулся, его зубы блеснули, как у чудовища из моего сна. Лисицын огрызнулся, развалившись на койке, как на троне. Соколов у двери ворохнулся, но глаза не открыл. Трус.

– Отвалите, – тихо сказал я. Голос дрожал, и я ненавидел себя за это.

– О-о-о, он заговорил! – Волков театрально всплеснул руками. – Лёха, слышь, барончик нам приказы отдаёт!

– А ну, повтори, – Лисицын встал, подошёл ближе. Он был выше меня, шире в плечах, и кулаки у него – как булыжники. – Чё ты там вякнул, щенок?

Я сглотнул. Горло было сухое, будто песком набили. Попытался встать, но ноги были тяжёлые, как в том сне. Страх липкий, гадкий всё ещё не уходил. Я не хотел драться. Не хотел. Но внутри что-то сломалось. Злость. Она была горячая, как угли, и она росла.

– Я сказал, отвалите, – повторил я, и голос уже не дрожал. Он стал твёрдым и злым.

Волков хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то новое. Неуверенность? Лисицын шагнул ближе, наклонился, и его рыжая чёлка упала на глаза.

– Или что, Озеров? Заплачешь? Побежишь к коменданту жаловаться? – Он ткнул меня в грудь.

Я отшатнулся. Половицы под ногами заскрипели, тени заметались по полу, и я почувствовал, как злость вскипела, как вода в котле.

– Хватит, – сказал я, вставая. Ноги дрожали, но я выпрямился. – Ещё раз тронете – пожалеете.

Лисицын заржал, но Волков замолчал, смотрел на меня, как-то странно смотрел.

– Ой, напугал! – Лисицын сделал шаг вперёд, и замахнулся кулаком.

Я не думал. Тело сработало само . Я схватил его за запястье, вывернул, как учил отец, когда ещё был жив.

Лисицын зашипел, попытался вырваться, но я держал крепко.

– Ты, рыжая шавка, – прошипел я, и сам не узнал свой голос. – Ещё раз вякнешь – и я тебе пасть заткну. Навсегда.

Лисицын дёрнулся, но я сжал сильнее, и он поморщился. Волков сделал шаг назад, его глаза забегали.

– А ты, – я повернулся к нему, отпустил Лисицына, который отскочил, потирая запястье. – Ты, думаешь, я не знаю, как ты под коменданта стелешься? Ещё раз тронете меня – и я вам обоим глотки перережу.

Тишина. Даже ветер за окном стих. Лисицын смотрел на меня, как на сумасшедшего, Волков попятился к своей койке. Соколов у двери ворочался, но молчал. Трус. Я сел на кровать, сердце бешено колотилось, руки дрожали, но не от страха. От злости. От силы, которой я не знал. Я не слабак. Я не ошибка. И я докажу это. Всем.

Я содрал простыню с кровати одним рывком. Она мокрая, холодная, воняет потом и страхом. Спать на таком? Да лучше на голых досках. Простыня шлепнулась на пол, и я поморщился. Волков и Лисицын молчали, только их глаза блестели в полумраке, следили за мной. Соколов у двери сопел, притворяясь спящим. Трус. Я скомкал простыню в руках и шагнул к двери, стараясь не смотреть на них.

Сердце ещё колотилось от злости, от их насмешек, от того, как я чуть не сорвался.

«Глотки перережу». Боги, откуда это во мне? Что за бред я нёс?

Коридор был тёмный, пах сыростью и чем-то кислым, будто тут годами не мыли полы. Где-то капала вода – ровно, как метроном, била по нервам. Светильники на стенах, старые, с медными ободками, тускло мерцали, отбрасывая длинные тени. В них вставлены макры – мелкие, мутные кристаллы, едва светятся, будто устали. Растительные, наверное, из тех, что копают на изнанке, где каторжники роются в рудниках. Да уж на магических батарейках, могли бы и не экономить. Душ в конце коридора, за углом.

Я шёл, прижимая простыню к груди, будто она может защитить от теней, которые шевелятся в углах. Кошмар всё ещё лип к коже: чёрная вода, когти, дядин голос – «ты не нужен». Я тряхнул головой, чтобы прогнать его, но он засел в мозгу накрепко.

Душ – холодная каменная коробка со ржавыми трубами и тусклой лампочкой, которая мигала. Я бросил простыню в корзину для белья – туда же, где куча других, таких же серых и старых. Включил воду. Она была ледяная, била по плечам, как иглы, но я стоял, стиснув зубы. Лучше так, чем в той комнате, где Волков и Лисицын ждали, чтобы я опять сорвался. Вода стекала по лицу, и я закрыл глаза. Перед глазами возникла картина сегодняшнего утра. Первое сентября. Построение на плацу.

Плац оказался огромным, серым, как низкое небо, нависшее над ним. Мы стояли ровными рядами, сотни кадетов, затянутые в одинаковые синие мундиры, которые жали в плечах и воняли дешёвым крахмалом и потом. Я потёр шею, которую ужасно натирал этот дурацкий воротник-стойка, впивавшийся в кожу при каждом движении.