Читать онлайн Алис Грэй - Тени, Впитавшие Солнце

Знакомый, приглушённый гул чужих голосов встретил Анну Орлову, едва она переступила порог Центра психологической поддержки «Рассвет». Воздух был густым и спёртым, пропитанным тремя запахами: старого ковра, дешёвого кофе из автомата и безысходности – особым ароматом, который не ощущал никто, кроме неё. Для остальных это было просто рабочее пространство, место для галочки. Для Анны – ежедневное испытание на прочность, погружение в чужое отчаяние с девяти до шести.

«Сегодня будет полегче», – механически, почти на автомате, солгала она себе, снимая потрёпанное пальто цвета мокрого асфальта и вешая его на вешалку. От пальто пахло осенней сыростью и дымом из трубы хлебозавода, мимо которого она шла. Этот простой, бытовой запах был ей куда приятнее.

– Анна Викторовна, здравствуйте! – молоденькая практикантка Маша проскочила мимо с кипой бумаг. – У вас на десять Саша Никольский. Я его уже в кабинет провела. Он сегодня… мм… не в себе.

– Спасибо, Маш. Кофе делала?

– Вам – да, чёрный, без ничего. Я помню.

Анна кивнула с искренней, хоть и уставшей благодарностью. Кофе был её маленьким щитом. Горький, обжигающий, он хоть ненадолго, но перебивал привкус чужих эмоций на языке, смывая их, как кислое послевкусие. Она взяла кружку и прошла в свой кабинет.

Комната была маленькой, но с претензией на уют. Книги на полках, несколько безликих постеров со словами «Надежда» и «Вера», мягкое кресло для клиентов и её стул. И стол. Всегда чистый. Сейчас на нём лежал рисунок.

Анна замерла на пороге. Саша, пятнадцатилетний подросток с взглядом исподлобья и ворохом внутренних проблем, сидел, насупясь, и уставился в окно. Но её взгляд приковал лист бумаги. На нём была изображена его семья. Угловатыми, яростными чёрными штрихами, выдавленными в бумаге с такой силой, что она местами порвалась. Отец – огромный, заштрихованный крест-накрест монстр с красными, которые мальчик вывел шариковой ручкой, вдавив её в бумагу с такой силой, что она порвалась. Мать – маленькая, серая, безликая фигурка в углу. И он сам – ещё один комок чёрной штриховки у ног отца.

– Саш, привет, – тихо сказала Анна, закрывая за собой дверь.

Он молча мотнул головой, не глядя на неё.

– Рисовал? Можно посмотреть?

– Рисовал. Нельзя, – пробурчал он в свитер.

Анна медленно подошла к столу и села. Кофе поставила нетронутым. Она буквально кожей чувствовала исходящую от рисунка волну – густую, липкую, как отработанное машинное масло. Отчаяние. Гнев. Беспомощность.

– Мне кажется, ты очень зол, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, словно наблюдая за погодой.

– Ага. Угадала. Гений психологии, – парировал он.

– На отца?

Саша резко дёрнул плечом.

– Да пофиг мне на него.

Ложь. Горькая, едкая ложь, которую Анна почувствовала почти на вкус, как прогорклый орех. Она знала историю семьи Никольских. Благополучная, с виду. Отец – уважаемый человек. И абсолютный тиран дома. Но доказательств не было. Только синяки, которые Саша списывал на спорт, и сломанная рука у матери, «неудачно открывшей дверь».

– Саша, – Анна мягко положила руку на край листа, стараясь не касаться изображения. – Ты в безопасности здесь. Ты можешь говорить.

– Я и так говорю! – он внезапно взорвался, повернувшись к ней. Глаза его блестели от непролитых слёз. – Говорю, что всё нормально! Чего вы ко мне пристали? Всё нормально! Отстаньте!

Он рванулся с кресла, чтобы уйти, и резким движением швырнул со стала папку с бумагами. Анна инстинктивно потянулась, чтобы поймать её, и её ладонь легла прямо на центр рисунка. На грудь нарисованного отца.

Мир провалился.

Не в черноту. В алую вспышку.

Удар. Звон в ушах. Пол уходит из-под ног. Это не её пол. Это линолеум на кухне. Ей тринадцать. Нет. Это не она. Это Саша. Он прижался в углу, зажмурился. Над ним – испещрённое жилами, багровое от ярости лицо отца. Изо рта брызжет слюна.

– Маленький ублюдок! Я тебя по стенке размажу! Кому ты нажаловался? А? Кому?

Запах перегара, пота, страха. Голос матери из другой комнаты: «Витя, перестань, ну что ты…» – слабый, прерывистый. Второй удар. Уже по лицу. Горячо. Из носа течёт что-то тёплое и солёное. Не плакать. Только не плакать. Он этого ждёт. Ненависть. Острая, как стекло. Ненависть к нему. К себе. К матери за её слабость. Желание исчезнуть.

Внезапный, тошнотворный толчок. Анна дёрнула руку, как от огня. Вернулась. Кабинет. Тикают часы. Она сидит на своём стуле, дрожа мелкой, как в лихорадке, дрожью. Во рту медный привкус крови – она прикусила щеку. Голова раскалывалась на части, в висках стучало, вышибая последние остатки ясности.

Саша смотрел на неё испуганно, застыв у двери.

– Вы… вы чего?

– Голова… кружится, – с трудом выдавила Анна, делая вид, что поправляет волосы, чтобы закрыть лицо. – Не завтракала. Саша, извини. Давай перенесём на завтра? Ты свободен.

Он не заставил себя ждать, выскочил из кабинета, оставив её наедине с этим видением, которое впилось в сетчатку глаз, как раскалённая игла.

Остаток дня прошёл в тумане. Анна отменила приёмы, сославшись на мигрень. Это была не ложь. Боль за глазами нарастала, превращая любой резкий звук в удар по нервам. Но хуже боли была в печатавшаяся в память картина. Та абсолютная, животная беспомощность. Она знала, что это было. Её проклятие. Её дар. Прикосновение к предметам, заряженным сильной эмоцией, давало ей вспышку – сенсорный перегруз, срыв покровов с чужой души. Чаще всего – боли. Именно поэтому она и работала здесь. Глупая надежда, что сможет как-то компенсировать своё вторжение в чужие тайны попыткой помочь.

Вечером она вышла на улицу. Осенний воздух, холодный и влажный, немного притупил боль. Город зажигал огни, люди спешили по домам, к семьям, к ужину, к теплу. У неё не было никого. Родители погибли в пожаре семь лет назад. С тех пор она была одна со своей аномалией.

Автобус довёз её до остановки «Усадьба». Её двухкомнатная хрущёвка стояла на отшибе, как раз напротив старого заброшенного поместья, которое местные называли «Чёрный Ворон». Анна всегда старалась не смотреть в ту сторону. Место имело дурную славу, о нём ходили легенды, и оно… давило. Даже с расстояния в триста метров.

Но сегодня что-то было не так.

Она уже почти дошла до своего подъезда, как остановилась. По спине, словно крошечные льдинки, побежали мурашки. Шестое чувство, её внутренний детектор эмоций, сходил с ума. Только фон был не человеческий. Не гнев, не страх. Нечто древнее. Тоскливое. Голодное.

Её медленно, будто на невидимой нити, развернуло.

Усадьба «Чёрный Ворон» стояла на пригорке, чёрным зубчатым силуэтом вырисовываясь на фоне грязно-лилового закатного неба. Окна были слепы, заколочены досками. Все, кроме одного.

На втором этаже, в крайнем окне, горел свет.

Слабый, мигающий, будто от пламени свечи на сквозняке. Он то разгорался, едва заметным жёлтым пятнышком, то почти гас.

– Не может быть, – прошептала Анна вслух. – Там никто не живёт лет тридцать.

Она зажмурилась, потерла виски. «Мигрень. Галлюцинации. Усталость». Она произнесла это про себя, как мантру. Но когда открыла глаза, свет всё ещё был там. Он мигал. Пугал и манил одновременно.

Логика кричала, что нужно идти домой, принять таблетку, лечь спать. Но ноги сами по себе понесли её через дорогу, по мокрой от дождя траве, к ажурной, проржавевшей ограде. Калитка была распахнута настежь, будто кого-то ждали. И ждали именно сейчас.

– Стой. Что ты делаешь? – рациональная часть её мозга пыталась протестовать. – Это глупо. Опасно.

Но внутри всё смолкло. Вся её воля, все её мысли были сметены этим иррациональным, непреодолимым влечением. Она должна была подойти. Должна была увидеть.

Дорожка к дому была усыпана битым кирпичом и прошлогодней листвой. Воздух становился гуще, холоднее с каждым шагом. Дом рос перед ней, огромный и молчаливый. Он не казался мёртвым. Нет. Он спал. И его сон был тревожным, полным дурных снов.

Скрип. Громкий, пронзительный.

Анна вздрогнула, застыв на месте. Это скрипнула под её ногой ступенька крыльца. Дерево было влажным и скользким. Она ждала, что вот-сейчас хлопнет ставень, крикнет сова, залает собака где-то вдалеке. Но тишина была абсолютной. Даже ветер, прежде шелестевший листьями, замер, притаившись.

Дверь была приоткрыта. Тёмная дубовая щель, шириной в ладонь. Оттуда тянуло запахом плесени, пыли и чего-то ещё… сладковатого, приторного, как запах увядших цветов на могиле.

Её рука, казалось, действовала сама по себе. Кончики пальцев упёрлись в шершавую, облупившуюся краску дерева. Она толкнула.

Скрип был таким оглушительным в этой тишине, что Анна вздрогнула всем телом. Перед ней открылась чернота. Слепая, непроглядная. Она достала телефон, дрожащими пальцами включила фонарик.

Луч света выхватил из мрака кусок парадной лестницы, свисающие с потолка гирлянды паутины, очертания огромной люстры под холстом. Пыль висела в воздухе неподвижно, как в застывшем времени.

И тогда она услышала.

Дыхание.

Тяжёлое, хриплое, с влажным, булькающим подтекстом, будто у того, кто дышал, были полны лёгкие воды. Оно доносилось из глубины тёмного зала.

Сердце Анны заколотилось где-то в горле. «Беги!» – завизжал в панике каждый нерв. Но ноги были ватными.

– Кто здесь? – её собственный голос прозвучал слабо и жалко, его сразу поглотила жадная тишина.

В ответ – только это дыхание. Стало ближе.

Из темноты, прямо перед ней, что-то шевельнулось. Тень отделилась от других теней. Длинная, костлявая рука, бледная, как трупное пятно. Пальцы с неестественно длинными, острыми ногтями.

Она не успела отпрянуть. Ледяной обруч сжал её запястье. Прикосновение было шокирующе холодным, обжигающим холодом сухого льда. Боль от мигрени взорвалась в висках ослепительной вспышкой.

Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но хватка была железной.

Из тьмы на неё уставились два глаза. Не глаза. Провалы. Бездны. В них не было ни зрачков, ни белка, только мрак, глубже космического вакуума, и в самом их центре – крошечные, светящиеся жёлтым фосфором точки. В них читался нечеловеческий, ненасытный голод.

Низкий, скрипучий голос, который, казалось, состоял из ломающегося дерева и скрежета камня, прорвался сквозь хрипы. Он звучал не в ушах, а прямо у неё в голове.

Уйди…

Анна замерла, не в силах пошевелиться, прикованная этим взглядом.

Уйди… пока не стало поздно.

Хватка ослабла. Ледяной холод сменился жгучей болью в запястье. Тень отпрянула и растворилась в темноте. Дыхание стихло.

Анна, не помня себя, выскочила на крыльцо, сорвалась с него, побежала по дорожке, не оглядываясь. Она бежала, пока не врезалась в дверь своего подъезда, с трудом засовывая ключ в скважину дрожащими руками.

Только дома, под ярким светом кухонной лампы, она смогла перевести дух. На её бледной коже запястья явственно проступали четыре синеватых, почти фиолетовых отпечатка от длинных пальцев и один – от большого. Словно её держали неделю. Но боли не было. Только леденящий, идущий изнутри холод, который не согревал даже горячий чай.

Она подошла к окну и посмотрела на усадьбу. «Чёрный Ворон» стоял тёмный, молчаливый и абсолютно слепой. Никакого света в окнах не было.

Но отпечаток на руке был реален. И голос в голове звучал ещё ясно.

«Пока не стало поздно».

Анна поняла, что уже поздно. Она переступила порог. И что-то переступило порог её жизни.