Читать онлайн Андрей Шелест - Тот, кого я отпустила

Натали узнала Андреаса по звону шпор за дверью. Другие мужчины входили в мастерскую как были, оставляли на половицах мокрые следы и удивлялись, когда она просила снять плащ. Андреас сначала отвязывал шпоры, потом стряхивал воду с плеч и только тогда брался за щеколду.

В тот день он долго не входил.

Она успела перевернуть две сшитые тетради, проверить, не повело ли под прессом крышку, и снять с углей горшочек клея. За дверью звякнуло снова. Когда-то этот звук казался ей обещанием: сейчас день сделается лучше. Теперь Натали поймала себя на том, что вслушивается, словно там стоял чужой.

С утра в Фалькенверте пахло речным илом. Неделю назад лед разбил мост на боковом рукаве Рейна; вода ушла, а запах остался в одежде, в дровах, в хлебе, который булочник принес ей за починку счетной книги. Натали положила хлеб возле очага. К приходу Андреаса корка успела согреться.

Он наконец открыл дверь. На нижнем краю плаща засохла светлая глина. В руках был плоский сверток, завернутый в холст.

Натали указала на хлеб.

"Ел?"

Он покачал головой и положил сверток на верстак.

"Тогда сначала ешь".

Она достала нож. Андреас обычно брал его у нее раньше, чем она успевала срезать первую горбушку: любил толстые ломти и считал, что она режет хлеб так же скупо, как хорошую кожу. Сегодня он позволил ей отломить кусок, подать, налить воды в глиняную кружку. Пил стоя, глядя мимо нее на окно.

На полке сушились два обрезка телячьей кожи. Один рыжеватый, другой темно-коричневый. Натали берегла их для заказчика из монастыря, которому нравилось торговаться за каждую пуговицу на чужом рукаве, хотя пуговиц она не делала. Андреас провел пальцем по рыжему обрезку.

"Вот такой есть побольше?"

"Для чего?"

Он развязал холст.

Часослов она узнала раньше, чем увидела серебряного льва на застежке. У нижнего угла оставалась маленькая вмятина. В детстве Натали уронила книгу на каменную ступеньку, а Андреас сказал матери, что виноват он. Госпожа Матильда тогда посмотрела сначала на сына, потом на Натали и велела обоим вытряхнуть карманы. Из кармана Натали выпала отломанная деревянная щепка.

Матильда рассмеялась. Отец Натали склеил деревянную крышку, но вмятина на серебряном боку льва так и осталась. Теперь старый шов разошелся, и из-под кожи снова выглядывало светлое дерево.

"Он совсем разваливается", сказал Андреас.

Натали осторожно раскрыла книгу. На первом листе стояла дата смерти его матери. Ниже, другим почерком, была вписана дата смерти отца. Чернила в нижней записи еще блестели, если повернуть лист к окну.

"Здесь шитье целое. Кожа рассохлась, ремешок надо сменить. И дерево укрепить".

"Сделаешь?"

Она взглянула на него. Он и раньше приносил вещи, с которыми другие мастера не хотели возиться. Сломанный гребень, сумочку с разошедшимся швом, отцовский пояс, истертый у пряжки. Иногда она ворчала, что переплетная мастерская мало-помалу превращается в убежище для увечных предметов. Андреас отвечал, что больше им некуда идти.

Сегодня он спросил так, будто впервые переступил ее порог.

Натали накрыла книгу ладонью.

"К какому дню?"

"К воскресенью после Вознесения".

Она пересчитала недели. Времени хватало. Даже с нынешней нехваткой хорошей кожи. Даже если мастер Лоренц снова уедет за серебром и будет уверять, что вернулся вчера, хотя вся улица видела его три дня назад у пивовара.

Андреас потер большим пальцем край застежки.

"Льва оставь. С обратной стороны нужна буква".

На миг очаг будто оказался ближе. Натали почувствовала его жар на щеках. В баронском доме этот часослов переходил к молодой хозяйке. Матильда сама рассказывала ей, как получила книгу от матери мужа, которая целый год после свадьбы не позволяла трогать серебряную застежку без платка. Натали тогда спросила, зачем человеку вещь, если до нее нельзя дотронуться. Матильда ответила, что ей самой понадобилось двадцать лет, чтобы задать этот вопрос.

Натали отдернула руку от книги.

Она уже знала, что должна услышать. Не слова, только звук своего имени. Он мог сказать его тихо, мог запнуться. Она простила бы ему даже неловкую шутку, которой он прикрывал все серьезное. Но Андреас молчал, и тишина между ними длилась так долго, что Натали потянулась за восковой дощечкой.

"Какую букву?"

Он взял палочку и вывел А.

У нее еще осталось несколько мгновений надежды. Его имя тоже начиналось с этой буквы. Может быть, он хочет свою букву на внутренней стороне, а ее на внешней. Может быть, от этого глупого страха потом станет смешно.

"А звать ее как?"

Андреас положил палочку рядом с дощечкой.

"Агнес".

За стеной стукнула ставня. Соседская девочка засмеялась, потом ее позвали домой. Натали взяла горшочек клея и поставила обратно на угли. Клей еще не остыл. Она прекрасно это знала.

"Дочь Рота?"

"Да".

Она следила за пузырьком возле края. Если клей закипит, будет хуже держать. Это было ясное, полезное знание, и она уцепилась за него.

"Ты давно решил?"

"Натали..."

"Давно?"

"Вчера приложили печати".

Она сняла горшочек. Вчера он был здесь. Ел с ней похлебку, слушал, как на чердаке возится птица, и поднялся проверить крышу, потому что Натали не могла достать до перекладины. Спускаясь, стукнулся головой. Она смеялась и растирала ему ушиб, а он поймал ее за запястье и прижал пальцы к губам.

"До того, как ты пришел? Или после?"

Андреас закрыл глаза.

Ответ оказался у нее раньше слов.

Натали оперлась на край верстака. Старая ножка качнулась. Андреас по привычке носком подвинул клинышек под дерево. Это маленькое движение едва не заставило ее заплакать. Он знал, где лежит клинышек. Знал, что хлеб надо оставлять коркой к огню. Знал, какую ступеньку на лестнице лучше переступить, чтобы не разбудить ее. И при этом вчера сумел войти сюда, уже выбрав другую жизнь, и ничего не сказать.

"Я хотел рассказать тебе сам".

Она посмотрела на часослов.

"Вот и рассказал".

Андреас выдохнул, словно она ударила его в живот.

"Послушай меня".

Натали отодвинула дощечку к его стороне стола.

"Слушаю".

Он заговорил о мосте. О лесе, который надо сплавить до большой воды. О камне для опор. О людях, которым еще с осени недоплатили жалованье. Назвал несколько сумм. Она слышала каждую и понимала, что он не лжет. В этом было худшее. Бедность баронского дома была настоящей, вода унесла настоящие бревна, слугам действительно нужно было есть.

Только вчера ни одна из этих вещей не помешала ему целовать ее пальцы.

"Рот даст лес сейчас. В долг без срока он не даст. А так..."

"А так даст за дочь".

"Не говори так".

"Как?"

Он не ответил. Она заметила, что повязка на правой ладони снова пропиталась кровью. Натали сама промывала этот порез после ледохода и велела беречь руку. Хотела спросить, почему он не сменил ткань. Уже почти спросила. Потом поняла, что опять собирается делать для него то, что делала всегда: помочь вытерпеть боль, пока собственная ждала.

Она убрала хлеб на полку.

"Я починю книгу. Букву Лоренц сделает. Ему передай, как должна выглядеть накладка, я в серебре не разбираюсь".

"Ты же знаешь, что я..."

Он оборвал фразу, и Натали вдруг устала. Очень сильно, будто носила воду весь день.

"Нет. Сегодня я многое перестала знать".

Андреас постоял еще немного. Она чувствовала, как он ждет разрешения подойти. Он мог переступить через половину мастерской, обнять ее, и какое-то время им обоим стало бы легче. Натали не была уверена, что сумеет отстраниться. Поэтому она взяла нож для кожи и повернулась к окну.

Уходя, Андреас забыл шпоры. Вернулся за ними, долго возился с ремешками, а она все держала нож, хотя резать было нечего.

Когда дверь наконец закрылась, Натали села на низкий табурет и положила часослов себе на колени.

В складке холста остался один темный волос. Она сняла его, прижала к пальцу. В комнате было слышно, как лопаются пузырьки в клею.

К вечеру мастер Лоренц заглянул узнать, не нужен ли ей уголь. Она показала ему дощечку.

"На серебре?" спросил он.

Натали кивнула.

Лоренц подвинул дощечку к свету. Ему было за шестьдесят. Он носил на груди, под рубахой, маленькую деревянную ложку умершей внучки и считал, что никто об этом не знает. Натали однажды видела, как он гладил ее, стоя у ворот кладбища.

"Неровная буква. Переделать?"

Она долго смотрела на черточку, которую рука Андреаса увела в сторону.

"Переделай".

Лоренц не стал задавать других вопросов. Вынул из мешочка кусок угля, положил возле очага и ушел.

Натали вернулась к столу. Работа требовала снять старую кожу, не повредив деревянные крышки. Она могла делать это почти с закрытыми глазами. Но в тот вечер каждый раз, когда нож доходил до угла, рука останавливалась.

Под старой кожей сохранилась маленькая щепка. Та самая, которую она много лет назад пыталась спрятать в кармане. Отец когда-то подклеил ее обратно.

Натали провела по ней ногтем и впервые за весь день заплакала.

За восемь дней до того, как Андреас принес Натали часослов, его разбудил мальчик с переправы.

Мальчик стоял на пороге спальни босой. Одну руку держал у груди, а другой теребил обшитый мехом ворот сторожа, который поспешно натянул на него свой плащ. По каменному полу тянулись мокрые следы.

"Средняя опора трещит".

Андреас сел. На мгновение слова ничего ему не сказали. За окном еще было темно. В горле стоял вкус вчерашнего слабого вина, которым он пытался согреться после обхода двора.

"Кто тебя прислал?"

"Конрад. Велел сказать: людей с баграми. И канаты".

Андреас подхватил рубаху. Пока одевался, мальчик смотрел на меховую подкладку, из которой все еще капала вода. Наверное, думал, что придется платить за испорченный плащ.

"Ты по мосту бежал?"

"Еще держит".

"Назад по берегу. Слышишь? Через мост не пойдешь".

Во дворе уже выводили лошадь. Андреас отмахнулся. До переправы было меньше четверти часа пешком, а у воды лошадь только мешала бы. Он велел разбудить всех, кто мог держать канат, взял со стены старую отцовскую куртку и вышел под дождь.

Река шумела иначе, чем накануне. Обычно ночью ее было слышно у самих опор; теперь гул катился между домами, заходил в переулки. У булочной стояла женщина с пустой корзиной и смотрела вниз, туда, где над водой качался огонек. Андреас хотел крикнуть ей, чтобы ушла, но женщина сама отступила в дверь.

На мост не пропускали. Конрад поставил поперек въезда телегу и привязал к ней фонарь. Возле колеса сидел возчик, прижимая к щеке окровавленную тряпку. Его лошадь дрожала под мешковиной. Он успел вывезти передние колеса на берег, когда под задними лопнула доска.

Андреас увидел Конрада ниже по откосу. Плотник стоял по колено в воде и подавал своему сыну веревку. Мартин обвязывал ее вокруг дерева. Он был уже ростом с отца, но движения выдавали шестнадцатилетнего мальчишку: слишком торопливые, слишком сильные. Узел лег плохо.

"Развяжи", сказал Конрад.

"Держит".

"Сейчас держит. Подтянет, не развяжешь. Еще раз".

Андреас спустился к ним. Глина поползла под сапогом; он удержался за голую ветку, ободрав ладонь.

"Что нужно?"

Конрад даже не повернулся.

"С той стороны убрать людей. На опору прижало старый тополь, а в него бьет все, что сверху идет. Если срежет, пролет ляжет".

Андреас посмотрел через воду. У дальней караулки белело чье-то лицо. Он крикнул, замахал рукой. Человек не двигался.

"Там сборщик?"

"Счетную доску спасает. И сундук".

Андреас выругался. Рядом, очень тихо, Мартин повторил то же слово. Конрад велел ему держать конец.