Читать онлайн Ярослав Золотарёв - Трудно быть Анискиным

Подушку Антон стащил из дома с вечера и всю ночь проспал без неё, на свёрнутой куртке, чтобы утром не пришлось ничего объяснять. Подушка была круглая, диванная, с вышитым тигром, и под рубахой сидела плохо: тигр всё время съезжал набок, и приходилось поддерживать его локтем. Но Антон был уверен, что так и надо. Участковый уполномоченный Анискин тоже, наверное, всё время что-нибудь поддерживал.

— Ты похож на беременного кенгуру, — сказала Анка.

— Молчи, — ответил Антон, сделал страшные глаза и попробовал цыкнуть зубом. Цыкнуть не получилось, потому что все зубы у него были на месте, и вышло что-то вроде «тьфу».

— Он плюётся, — сказала Анка Пашке. — Пашка, участковые плевались?

— Ещё как, — сказал Пашка. — Направо и налево.

Пашка сидел на корточках над ручьём и прятал в мох лосиную кость. Кость была настоящая, из школьного музея естественной истории, и Пашка её не украл, а взял «для следственного эксперимента», о чём оставил записку на пустой подставке. Записку Антон велел переписать: «следственный эксперимент» звучало слишком хорошо, а в книжке все говорили плохо, и это было в книжке самое главное.

Книжку Антон нашёл зимой в Историческом хранилище, в отделе, куда детей пускали только с сопровождающим. Сопровождающим был робот-библиограф, старый и рассеянный, который ещё помнил бумажный каталог и, когда читатель долго стоял у полки, начинал тихонько гудеть, как самовар. Книжка была жёлтая, с отклеившимся корешком, на обложке был нарисован толстый человек в рубахе навыпуск на фоне реки. Называлась она «Деревенский детектив». Антон взял её потому, что любил детективы, а потом не мог объяснить ни Пашке, ни Анке, ни себе, почему перечитал её четыре раза и почему, засыпая, видел не кибернетических сыщиков с Пандоры, а толстого человека, который стоит на высоком берегу, сложив руки на животе, и крутит большими пальцами то по солнцу, то против.

— Там все говорят неправильно, — объяснял он. — Не «доложите», а «докладай». Не «понимаю», а «скумекал». Не «послушай», а «а?».

— А зачем? — спросила тогда Анка.

— Не знаю. Так у них было.

Теперь Анка сидела на поваленной сосне, болтала ногами и изображала Панку Волошину. Для этого она обмотала голову маминым шарфом и всё время тёрлась щекой о собственное плечо, потому что в книжке Панка тоже так делала.

— Я буду всех выводить в бригадиры, — объявила она. — Пашка, хочешь в бригадиры?

— А кто такой бригадир?

— Не знаю. Кто-то хороший. Раз в них выводят.

— Ну выводи.

— Сначала ты должен меня полюбить.

Пашка подумал, отряхнул руки от мха и сказал, что любить он сейчас не может, он браконьер, у него лосиная кость.

— Так! — закричал Антон и выскочил из-за куста. Тигр под рубахой окончательно съехал вниз и повис у колен. — Эдак! А?!

Пашка, как и было условлено, вздрогнул и попятился. Анка, как не было условлено, засмеялась и упала с сосны.

Следствие шло долго и весело. Антон нашёл на Пашкином рюкзаке две травинки, положенные крест-накрест, — это была улика, потому что в книжке браконьер Пальцев так метил свою сумку, чтобы знать, не трогали ли её. Пашка сказал, что травинки налипли сами. Антон сказал, что сами они крест-накрест не налипают. Пашка спросил, а как тогда участковый узнал, что сумку не трогали другие. Антон сказал, что участковый знал всё, потому что он сорок лет прожил в одной деревне и помнил, у кого какая сумка. Пашка сказал, что это нечестно, это не дедукция. Антон сказал, что это лучше дедукции, и они чуть не подрались, но тут Анка сказала:

— Мальчики. Тут дорога.

Они стояли на краю ручья, а за ручьём, в густом подлеске, действительно угадывалась дорога: две параллельные проплешины, заросшие иван-чаем, а между ними горбатая полоса, на которой торчали полусгнившие брёвна, уложенные поперёк, как шпалы.

— Лежнёвка, — сказал Антон шёпотом. Он вычитал это слово в той же книжке и до сих пор не был уверен, что оно существует.

— Что?

— Дорога из брёвен. По болоту.

Они пошли по лежнёвке гуськом, сначала Антон, придерживая тигра, за ним Пашка с костью, за ними Анка в шарфе. Брёвна пружинили и пахли грибами. Вокруг было тихо, как бывает тихо только в старом лесу, куда давно не ходят, и все трое перестали играть, хотя никто не сказал об этом вслух.

Метров через триста дорога упёрлась в столб. Столб был железный, рыжий от ржавчины, и на нём криво висел жестяной щит. Краска на щите облезла, но буквы ещё читались, потому что когда-то были выпуклыми.

— «Колхоз», — прочитал Пашка. — «Путь к коммунизму». И ниже: «Въезд посторонним…» дальше не видно.

— Значит, мы пришли, — сказала Анка.

— Куда?

— Ну. К коммунизму. Путь же к нему.

Пашка засмеялся, но как-то неуверенно. Антон молчал.

За столбом, в березняке, стоял трактор. Вернее, то, что от трактора осталось: рама, два огромных задних колеса без резины и кабина, сквозь которую проросла берёза толщиной в руку. Берёза вышла через крышу и шелестела над ней, как будто трактор пустил листья.

— «Бе-ла-русь», — прочитала Анка на радиаторе. — Это что, в Белоруссии делали? Тогда почему он здесь?

— Его сюда привезли, — сказал Антон. — По этой дороге. Для колхоза.

— А что такое колхоз?

— Это когда всех заставляли работать вместе, — сказал Пашка. Он знал больше, у него старший брат учился в Институте экспериментальной истории. — Ну, то есть все и так работают вместе. Но там заставляли.

— Как в интернате? — спросила Анка.

— Хуже. Из интерната хоть на выходные отпускают.

— А почему они не уходили?

Пашка пожал плечами. Антон подошёл к трактору и потрогал колесо. Колесо было холодное и шершавое, и с него осыпалась рыжая чешуя. Антону вдруг показалось — очень ясно, как бывает только в детстве, — что сейчас из-за берёз выйдет толстый человек в распахнутой рубахе, посмотрит на них рачьими глазами и тихо скажет: «Ну? Чего стали?» И им, всем троим, станет очень стыдно, хотя они ничего не сделали.

Никто не вышел. Шелестела берёза в кабине. Где-то далеко, над Институтом погоды, низко прошёл грузовой глайдер.

— Пошли домой, — сказала Анка. — Мне надо шарф вернуть.

Пашка положил лосиную кость на сиденье трактора, где когда-то сидел тракторист, и они пошли назад по лежнёвке. Антон шёл последним. На краю ручья он обернулся.

— Я, когда вырасту, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — поеду туда, где ещё есть участковые.

— Нигде их уже нет, — сказал Пашка. — Двести лет как нет.

— Значит, найду, где есть.

Анка посмотрела на него странно, как смотрят взрослые, и ничего не сказала.

Тигр так и остался в лесу. Его нашли через неделю муравьи-санитары, и он долго ещё лежал в окне бюро находок, грустный и чуть подмоченный, пока мама Антона не зашла за ним сама.

Кабинет руководителя сектора «Сибирь-ХХ» Кондрата Ильича Кондорова помещался на последнем этаже Института экспериментальной истории, и окно его выходило на море, которого в этих краях никогда не было и которое двадцать лет назад сделали специально, чтобы сотрудникам лучше думалось. Сам Кондоров был невысок, сух, сед и походил на старого сокола, который давно не охотится, но всё ещё помнит, как это делается. Говорили, что в молодости он двенадцать лет проработал на одном средневековом объекте, был там генеральным судьёй и хранителем больших государственных печатей, и вернулся оттуда с тремя шрамами и привычкой во время разговора класть ладонь на несуществующий эфес.

Ладонь лежала на эфесе и сейчас.

— Садитесь, Антон, — сказал Кондоров. — Садитесь и смотрите.

Он тронул пульт, и на стеклянной стене поплыла карта. Это была река, огромная, бурая, медленная, с бесчисленными протоками, островами и старицами, похожая на дерево, которое повалили набок. Справа от реки шли леса, слева — сплошная зелёная гладь, испещрённая голубыми пятнами.

— Обь, — сказал Кондоров. — Нарымский край. Левобережье — Васюганские болота, крупнейшие на планете. Правый берег — тайга, кедрачи, мелкие деревни по яру. Объект — вот.

Красная точка зажглась на изгибе реки.

— Кедровка. Колхоз имени… — он посмотрел в планшет, — «Путь к коммунизму». Население — около семисот человек. Электричество — от дизельного движка, с перебоями. Связь с районом — пароход, летом, и санный путь, зимой. Радио, клуб, восьмилетняя школа, сельпо, медпункт, кузница, маслозавод. Один участковый уполномоченный милиции.

— Участковый, — повторил Антон.

— Что вас удивляет?

— Ничего. Продолжайте, пожалуйста.

Кондоров посмотрел на него внимательно, по-соколиному, но продолжил.

— Вы знаете базисную теорию, Антон. Я не буду читать вам лекцию. Напомню только оценку сектора. Объект находится на стадии развитого колхозного феодализма с элементами электрификации. Основа общественной структуры — прикрепление производителя к земле при формальной отмене личной зависимости. Паспортов у колхозников, к слову, до недавнего времени не было вовсе. Роль феодала исполняет бюрократический аппарат, иерархически организованный: колхоз — сельсовет — район — область — центр. Идеология — вырожденная форма коммунистической, утратившая содержание, но сохранившая ритуалы. Уровень серости, — он чуть заметно поморщился, — допустимый. Насилие в последние десятилетия носит преимущественно бытовой характер.

— Я читал отчёты, — сказал Антон.

— Тем лучше. Тогда вы знаете, почему мы туда идём. Объект — один из немногих в секторе, где цепь исторической последовательности не разорвана. Мы видим там то, что когда-то было и у нас. Мы смотрим на собственное прошлое, Антон, как в зеркало. Это редкая удача. И это налагает обязательства.

Он помолчал. Море за окном было ровное и синее, и над ним висела одинокая чайка, тоже сделанная специально.

— Ваша задача — наблюдать, фиксировать, сохранять. Вы не вмешиваетесь. Вы никого не спасаете, никого не наказываете, никого не просвещаете. Вы — глаза и уши Института. Вы будете видеть то, что вам не понравится. Вы будете видеть пьянство, воровство, глупость, унижение, может быть, жестокость. Вы будете видеть, как хорошие люди гибнут за ничто, а плохие процветают. Вы ничего не будете делать. Вам ясно?

— Ясно.

— Это легко сказать, — тихо проговорил Кондоров и снял ладонь с эфеса. — Это очень легко сказать, Антон. Я сам когда-то говорил. Ладно. Теперь пункт семнадцатый. Вы его читали?

— «Наблюдатель вправе оказывать осторожное содействие естественным прогрессивным тенденциям, буде таковые обнаружатся, при условии, что такое содействие не нарушает исторической последовательности и не выдаёт наблюдателя», — без запинки ответил Антон.

— Наизусть, — сказал Кондоров, и было непонятно, хвалит он или осуждает. — Я этот пункт не люблю. Его вписали в устав после одной истории, о которой здесь не принято говорить. Вписали как компромисс. Чтобы у наблюдателя оставалась, как это сформулировал Учёный совет, «психологическая отдушина». Не злоупотребляйте отдушиной, Антон.

— А как я узнаю, что тенденция естественная?

— По базисной теории.

— А если базисная теория ошибается?

Кондоров посмотрел на него долго и, кажется, с сожалением.

— Базисная теория не ошибается, — сказал он. — Она уточняется. Это разные вещи.

Он погасил карту. Красная точка ещё секунду светилась на тёмном стекле, потом пропала.

— Почему именно Кедровка? — спросил Антон.

— Потому что это самый спокойный объект сектора. Тридцать с лишним лет без единого убийства. Мелкие кражи, самогоноварение, браконьерство, драки по праздникам. Скучно, Антон. Это хорошее место для первой командировки. Там даже, — Кондоров позволил себе улыбнуться, — участковый, говорят, толстый.