Туманные души - страница 4

Телефон лежал на столе экраном вверх. Приложение «Слух» переводило шум дождя в бегущую строку - бессмысленный набор слогов, в котором иногда проскальзывало что-то похожее на слова. «Ш-ш-ш... ждать... ш-ш-ш... да». Глеб машинально глянул на экран и усмехнулся. Три месяца назад он бы выключил приложение. Теперь оставлял, пусть болтает. В тишине, которая поселилась в его голове после «Белого Мыса», даже этот механический бред был компанией.

Плата камню осталась при нём, он больше не различал слов. Слышал звуки, интонации, шум дождя, шаги в коридоре, но человеческая речь рассыпалась на фонемы, которые отказывались складываться в смысл. Врачи развели руками. Ивар сказал: «Бывает и хуже». Ульяна молча установила ему «Слух» и велела не ныть. Он и не ныл.

Он потянулся к стопке рукописей, скопившихся за неделю, но не успел открыть верхнюю. В коридоре раздались тяжёлые, размеренные шаги, с той особой одышкой, которую Глеб узнал бы из тысячи. Соколов никогда не звонил заранее. Он просто приходил, когда считал нужным, и каждый его визит означал, что у кого-то или у чего-то сдали нервы.

Дверь открылась без стука. Соколов вошёл, стряхнул с плаща водяную пыль и сел напротив. Плащ он не снял, просто расстегнул верхнюю пуговицу и опустился в кресло, как человек, который не рассчитывает задержаться надолго. В руках у него была тонкая папка, значительно тоньше той, что он привозил в августе. Это означало, что материалов мало, но все они по делу.

Глеб взял телефон и включил субтитры.

- На Берестовом за последние полгода пропали ещё двое, - начал Соколов без предисловий. Его голос звучал сухо, почти устало, но Глеб уловил в нём что-то новое - мрачную сосредоточенность. - Раньше туман не выходил за пределы низины. Теперь поднимается выше. Если так пойдёт, к зиме он накроет всю гряду.

Он достал из папки снимки и разложил их на столе. Глеб придвинул ближний. Съёмка была свежей, не старше недели: тёмное пятно озера, а вокруг него расплылась белёсая кайма, гораздо шире, чем на тех снимках, что Соколов привозил в августе. Туман расползался вдоль береговой линии и теперь захватывал участок леса, которого раньше не касался. Глеб сравнил старый снимок и новый, и почувствовал, как внутри затягивается знакомый узел, тот самый, что предшествовал каждому их выезду.

- Я не могу приказать вам ехать, - продолжал Соколов. - Но сентябрь - хорошее время. Дороги ещё проходимы, ночи уже тёмные. Вы успеете до холодов, если вообще можно успеть.

- Вы поэтому приехали? Поторопить нас? - Глеб набрал вопрос, и механический голос произнёс его ровно, без интонаций.

- В том числе. - Соколов помедлил, и его пальцы легли на папку с той осторожностью, с какой касаются старых ветхих документов, готовых рассыпаться от неловкого движения. - Но не только. Вот, нашли в архиве. Дневник Кристиана Линдхольма, тысяча восемьсот тридцать второй год. Он побывал на Берестовом и вёл записи в две колонки.

Он развязал тесёмки и выложил на стол несколько листов ксерокопий, но даже сквозь копировальный слой было видно, как пожелтела и пошла трещинами бумага. Страницы были расчерчены надвое. Слева был виден убористый, почти бухгалтерский почерк. Справа был другой, более живой, с наклоном вправо и завитками на заглавных буквах. Как будто два разных человека сидели за одним столом и писали, не глядя друг на друга.

Глеб пробежал глазами по правой колонке: