Читать онлайн Сергей Патрушев - Ты ушла от меня

Дождь, начавшийся в этот день как-то неуверенно и почти робко, словно сама природа не могла решить, стоит ли ей обрушивать на город всю тяжесть накопившейся в небесах влаги или же лучше повременить, понемногу набирал силу, и его первые, едва заметные капли нерешительно цеплялись за пыльные, нагретые за день камни мостовой, оставляя на их шероховатой поверхности тёмные, быстро испаряющиеся кляксы, которые почти мгновенно высыхали под порывами тёплого, ещё не успевшего остыть после полуденного зноя ветра, что лениво бродил по узким улочкам, поднимая в воздух мелкую сухую пыль и обрывки сухих листьев, забившихся в щели между булыжниками ещё с прошлой осени. Однако к вечеру, когда солнце окончательно скрылось за тяжелыми, набухшими влагой тучами, небо над городом налилось свинцовой тяжестью, и вода, скопившаяся где-то там, в вышине, прорвала невидимую преграду, обрушившись вниз сплошной стеной, которая превратила и без того неширокие улочки в бурные, стремительные потоки, смывавшие с брусчатки всё, что попадалось на их пути — грязь, накопившуюся за несколько сухих недель, ошмётки прелого сена, выпавшие из проезжавших мимо телег, обрывки тряпья и даже чью-то оброненную в спешке перчатку из дорогой, отлично выделанной кожи с блестящей серебряной пряжкой, которая сейчас беспомощно плыла по течению, переворачиваясь с боку на бок и поблёскивая в тусклом свете угасающего дня.

Серёга стоял под узким выступом старой кузницы, вжимаясь спиной в холодную, грубо отёсанную каменную кладку, и молча смотрел, как потоки дождевой воды уносят прочь всё то, что ещё недавно лежало на мостовой, и он прекрасно понимал, что та самая перчатка, которую он заметил краем глаза, стоила бы ему, наверное, двух или даже трёх недель непрерывной, изнурительной работы, если бы он вдруг решился её купить, но он не двинулся с места, даже не пошевелился, чтобы подобрать её из стремительного ручья, потому что в глубине души понимал всю бессмысленность этого жеста — перчатка всё равно уже промокла насквозь, а продать её в таком состоянии было бы невозможно, да и не было у него ни малейшего желания прикасаться к чужой вещи, которая, возможно, принадлежала кому-то из тех, кто ещё сегодня утром смотрел на него с презрительной усмешкой. Кузница, у которой он нашёл своё временное укрытие, уже давно закрылась, тяжёлые деревянные ставни были наглухо задёрнуты, а массивная дубовая дверь, обитая полосами почерневшего от времени железа, заперта на тяжёлый засов, из-за чего изнутри не доносилось ни привычного стука молота о наковальню, ни глухого гудения кузнечного горна, ни ворчания старого мастера, который обычно работал допоздна, но сегодня, видимо, решил уйти пораньше, спасаясь от надвигающейся непогоды.

В другое время Серёга, не раздумывая, постучал бы в эту дверь, попросился бы переждать дождь внутри, у тёплого очага, и старик-кузнец, знавший его уже не первый месяц, наверняка не отказал бы ему, а может быть, даже подкинул бы какую-нибудь мелкую работу — перетащить с места на место мешки с углём, разобрать груду старых подков, сваленных в углу, почистить от ржавчины инструмент, разложенный на верстаке, — но сегодня был совсем не тот день, и Серёга чувствовал это каждой клеточкой своего продрогшего тела, сегодня ему не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось никого видеть, не хотелось даже двигаться, ему хотелось просто стоять здесь, под этим узким каменным выступом, и смотреть, как город медленно тонет в серой, беспросветной пелене дождя, смывающего с улиц последние следы человеческого присутствия.

Он тяжело переступил с ноги на ногу, ощущая, как в прохудившемся левом сапоге, который протёк ещё неделю назад во время очередного похода за травами на заболоченные пустоши, неприятно хлюпает холодная вода, уже успевшая пропитать грубую ткань портянки и добраться до самых пальцев, и от этого нога казалась ледяной и почти нечувствительной, хотя Серёга и старался время от времени шевелить пальцами, чтобы хоть как-то сохранить в них тепло. Починить сапог было не на что — городской сапожник, державший мастерскую на углу Рыночной площади, ломил за такую работу безбожную цену, и все те жалкие медяки, которые Серёге удавалось заработать за несколько дней, уходили на еду, на ночлег в дешёвом пансионе и на то, чтобы хоть как-то поддерживать в порядке своё убогое снаряжение, которого у него, впрочем, почти и не было. Он машинально потрогал рукоять меча, висевшего на поясе в потёртых кожаных ножнах, — оружие было старым, доставшимся ему от какого-то разорившегося наёмника, который продал его за бесценок на одном из городских рынков, и на лезвии этого меча уже давно появились зазубрины, которые Серёга не мог выправить без помощи кузнеца, а оплётка рукояти истёрлась до такой степени, что местами просвечивало голое дерево, натиравшее ладонь до кровавых мозолей после каждой мало-мальски продолжительной тренировки.

Но даже такой меч, ржавый и старый, с затупившимся лезвием и расшатавшейся гардой, был для него настоящей роскошью, потому что многие из тех, кто обретался на самом дне гильдии, вообще не имели никакого оружия и вынуждены были орудовать дубинами или просто кулаками. Гильдийский жетон, приколотый к груди его потёртой кожаной куртки, — маленькая тусклая бронзовая пластинка с выбитым на ней номером, который он помнил наизусть, хотя и старался не думать о нём лишний раз, — холодил кожу даже сквозь грубую ткань рубахи, и это ощущение холодного металла было сродни постоянному напоминанию о том, кто он такой на самом деле. Самый низкий ранг. «Медяк». Или, как презрительно выражались старшие авантюристы, те, кому удалось подняться хотя бы до бронзы, а то и до серебра, — «пустое место». В гильдийских списках, которые вела сухая пожилая писарша с вечно поджатыми губами и острым, недоверчивым взглядом, его имя значилось в самом конце, в той части пергамента, куда заглядывали только тогда, когда нужно было отправить кого-нибудь на верную смерть за гроши, на задание, от которого отказались бы даже самые отчаянные безумцы, потому что плата за него не стоила и половины того риска, которому подвергался исполнитель.

Серёга не был дураком, и он прекрасно, до боли в груди, осознавал, почему окружающие считают его бездарностью, почему от него отворачиваются даже те, кто сам находится едва ли не на самом дне, почему его имя стало в гильдии чем-то вроде нарицательного обозначения неудачника. У него не было денег на приличную броню, которая могла бы защитить его от удара меча или когтей дикого зверя; у него не было зелий, способных залечить серьёзные раны или хотя бы притупить боль, не было амулетов, отводящих магию, не было даже простого щита, который мог бы прикрыть его от стрел или арбалетных болтов во время вылазок за городские стены. Всё его снаряжение состояло из дырявого левого сапога, ржавого меча с затупившимся лезвием да куртки из грубой, плохо выделанной кожи, которая давно потеряла всякую прочность и трещала по швам при каждом резком движении, и этого, разумеется, было совершенно недостаточно для того, чтобы претендовать на что-то серьёзное. Ему доставались самые паршивые, самые грязные и самые низкооплачиваемые задания, от которых воротили нос даже новички: очистить подвал от крыс, расплодившихся в невероятных количествах, собрать целебные травы на опушке леса, где водились волки, отнести письмо в соседнюю деревню по размытой дождями дороге, вычистить конюшню при гильдии или перетаскать мешки с песком для укрепления стены. За такую работу платили сущие копейки, которых едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и Серёга раз за разом увязал в бесконечной, вязкой трясине бедности, из которой, казалось, не было и не могло быть никакого выхода.

Его снаряжение изнашивалось с каждым днём всё сильнее, денег на новое не появлялось, а с плохим снаряжением, как он уже давно понял на собственном горьком опыте, нельзя было взяться за что-то серьёзное, потому что любая мало-мальски опасная вылазка могла закончиться для него смертью или, что ещё хуже, увечьем, после которого он стал бы обузой даже для самого себя. Это был замкнутый круг, из которого, казалось, не существовало выхода, и Серёга всё чаще ловил себя на мысли, что он так и будет до конца своих дней бегать по крысиным подвалам и собирать травы на опушках, пока какая-нибудь особенно наглая тварь не перегрызёт ему глотку или пока он не свалится от голода и усталости прямо на мостовую, чтобы быть подобранным городской стражей и свезённым в общую могилу для нищих и бездомных.

Он прекрасно знал, как на него смотрят, какие взгляды бросают в его сторону и что шепчут за его спиной, когда он проходит мимо. Усмешки за спиной, пренебрежительные взгляды, небрежные тычки, презрительные слова, брошенные как будто случайно, но рассчитанные на то, чтобы задеть побольнее, — всё это стало привычной частью его существования, фоном, на котором разворачивалась его жалкая, нищенская жизнь. «Куда лезешь, нищеброд?» — бросил однажды здоровенный детина с серебряным жетоном на груди, преградив ему дорогу, когда Серёга попытался записаться на зачистку заброшенного форта, за которую обещали неплохое вознаграждение. Он тогда сжал зубы так, что желваки заходили на скулах, но промолчал, не ответил ни слова, потому что что он мог ответить? Сила? Её у него не было. Деньги? Тем более. Связи и покровители? Об этом вообще не приходилось говорить. Оставалось лишь молча глотать презрение, запивая его дождевой водой, как это было сегодня, и делать вид, что всё в порядке, что его не задевают эти слова, эти взгляды, эти насмешки, что он выше всего этого, хотя на самом деле каждая такая мелочь оставляла на его душе глубокие, кровоточащие царапины, которые не заживали, а лишь покрывались всё новыми и новыми слоями боли и унижения.

Впрочем, хуже всего, гораздо хуже любых насмешек и презрительных взглядов, было то, что Настя тоже всё это видела, и именно её отношение к нему, её постепенно менявшийся взгляд, её всё более холодное и отстранённое поведение ранили Серёгу сильнее, чем любые слова, брошенные в его адрес посторонними людьми. Он познакомился с ней прошлой осенью, когда в его жизни ещё теплилась какая-то слабая, едва заметная надежда на то, что всё может измениться, что судьба наконец повернётся к нему лицом, что его упорство и трудолюбие будут вознаграждены. Она была хорошенькая, с густой копной светлых, чуть вьющихся волос, которые она любила распускать по плечам, и смеющимися карими глазами, в которых, как ему тогда казалось, светилось что-то тёплое и искреннее. Она смеялась над его шутками, даже над самыми глупыми и неуклюжими, гладила его по руке своими маленькими, прохладными ладошками, говорила, что верит в него, что он обязательно станет кем-то значительным, что его упорство и доброе сердце обязательно будут вознаграждены, что ему просто нужно немного времени и удачи. Ей нравилось, что он авантюрист, пусть даже самого низкого ранга, пусть даже с бронзовым жетоном, годным лишь на то, чтобы пускать пыль в глаза таким же нищим, — тогда это казалось ей романтичным, опасным, живым, настоящим, не похожим на скучную, размеренную жизнь городских обывателей. Она смотрела на его потёртый меч с искренним восторгом, а не с брезгливостью, как многие другие, ей нравилось гулять с ним по вечернему городу, сидеть на старом причале у реки, свесив ноги над тёмной водой, смотреть на отражения звёзд и мечтать о чём-то далёком и прекрасном.