Универсальный убийца - страница 3



…Самолет с группой поднялся в воздух уже через два часа после инструктажа у Платова. Буторин ворчливо оценил ситуацию, недовольно глядя в иллюминатор военного транспортника:

– Опять «найди то, не знаю что». И как в прошлый раз в Альпах – «уничтожить от греха подальше, если вывезти не удастся».

– Что поделаешь, – пожал плечами Сосновский. – Мне кажется, мир меняется. И не просто меняется, но и ускоряется, и за действиями чужой разведки успеть уже сложно, поэтому задача усложняется. Количество «известных» уменьшается, а «неизвестных» увеличивается. Такие вот теперь будут задачки!

А Борис Коган ничего не сказал. Он, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Самолет, низко гудя мощными моторами, шел на запад. Это была не победная прогулка. Это была работа: особая оперативная группа подполковника Шелестова летела в поверженную столицу рейха, чтобы обеспечить безопасность глав государств-победителей. Ничего себе задачка, думал Коган. Конечно, не только мы будем там заниматься этим вопросом, но все же мурашки по спине от такой ситуации. Как тогда в Тегеране в 43-м? Или в Ялте? В салоне, затянутом колючей парусиной, пахло гуталином, сухими пайками и пороховой гарью, въевшейся в обшивку за многие боевые вылеты. Шелестов что-то объяснял Буторину, и тот, соглашаясь, кивал.

Коган сидел чуть в стороне у иллюминатора и иногда мельком видел свое отражение в стекле. Ему не было и сорока, но виски уже тронула седина – наследие тяжелой довоенной работы, когда он был следователем особого отдела НКВД. Потом обвинение, арест и угроза расстрела. А еще череда трудных, порой почти невыполнимых заданий, которые за годы войны выполнила группа.

Первое время Борис с нарастающей тяжестью в душе смотрел вниз. Пока тянулась советская земля, сердце майора сжималось до такого ощущения пустоты, когда не хватает воздуха. Он видел не поля и перелески в их летней красе, а чудовищные мозаичные ребра хат сгоревших деревень, воронки от фугасок, похожие на оспу, и белые нити дорог, уходящих в никуда – туда, где еще дымились пепелища. Иногда майору чудилось, что он даже в самолете на этой высоте ощущает запах гари, который три года не выветривается из солдатских шинелей, ватников женщин, чудом сумевших уберечь малолетних детей, прокормить их в такие тяжелые годы.

Но самолет пересек невидимую границу. Польша внизу лежала такая же истерзанная, искалеченная гусеницами танков и залитая кровью, как и советская земля. А затем под крылом самолета поплыла Германия.

Коган ждал этого момента. Он ждал ощущения глухой, животной ненависти, которая жгла его летом сорок первого, осенью, когда над Москвой нависла чудовищная угроза. Он ждал от себя злорадства, которое испытывал в сорок четвертом, глядя на огонь горящих немецких городов. Но в иллюминаторе он видел уже иную картину. Внизу были города. Не крепости, не опорные пункты, а просто города с домами с черепичными крышами, аккуратными, пусть и разбитыми бомбами кварталами. По дорогам – пунктирами – двигались фигурки людей. Миллионы немцев. Их женщин, стариков, подростков, которые по недоразумению остались живы. Майор разглядел длинную колонну пленных, бредущих под конвоем наших автоматчиков. Они шли не поднимая глаз, не те гордые «германские солдаты» из кинохроники, а грязная, обезличенная масса.

И вдруг Коган понял, что он не ощущает торжества. Не было сладкого яда мести. Там, внизу, брели такие же люди. Обманутые. Оболваненные Геббельсом. Заложники того гигантского, всесокрушающего пожара, который Гитлер разжег в сердцах европейцев.