Усобица - страница 6

Утром поток беженцев-крестьян возобновился. Лука не только развлекался, но и дело делал: вызнал, что у барона имелось две дюжины деревенек, и теперь жизнерадостно потирал руки. Ведь татары Кулчука напугали крестьян до смерти, разграбив для виду пару поселений. Новгородцы тоже не отличались добродетельностью. Ливонские крестьяне от греха подальше спасались за стенами замка. Никто из них не догадывался, что господский замок захвачен врагами. В открытые ворота замка нескончаемо тянулись вереницы саней, возков, повозок с привязанной за веревку скотиной. Часто в повозки вместо лошадей запряжены быки. Лошади в Ливонии в последние годы в большом дефиците.

Добыча сама шла в руки, успевай встречай и пакуй. Сервов[2] – в подвал под замок, скотину пристроить в хлевах, а возки увезти подальше от ворот. В числе пленных оказались несколько десятков воинов. Что с ними делать, Андрей еще не решил. Убить просто так – рука не поднималась. Оставлять живыми – значит, идти на риск. Лука Фомич, не заморачиваясь, запер пленных в подвале и забыл про них на радостях.

Кузьма не разделял радости княжеского воеводы. Лука же отмахивался от Кузьмы, как от надоедливой мухи. Доводы Кузьмы имели под собой веские основания. Добра взяли столько, что дай бог довезти до Новгорода. Главную опасность теперь представляли союзники новгородцы. Зависть может заставить лихих ушкуйников попытаться поделить трофеи по-честному, то есть вся добыча им, а воинам Андрея топором по голове. Вполне реальный вариант событий. Кузьма предлагал уходить назад как можно быстрее и без шалапуг. Ну их… Пускай и дальше тут бедокурят. Уйти по-тихому, и точка. Оставлять замок себе, как предложил князь, – это безумие. Нет, не удержать замок малой силою. Уходить надо. Андрей по зрелом размышлении согласился с Кузьмой. Начавшийся снегопад скроет все следы.

Пожалуй, пора отправляться восвояси. Добычи взяли более чем достаточно. Барон скопил немало добра в своем логове. Слуга барона, из русских, кстати, оказался очень полезным. Именно он показал тайную комнату в подвале с баронской казной.

Казначей лишь выдал серебро, принесенное крестьянами в качестве оброка, двадцать семь с половиной рижских марок, и помер от разрыва сердца, не успев ничего толком рассказать. Пришлось беседовать со слугами. После такой задушевной беседы старый слуга барона мечтал стать полезным князю. Показал-таки шельмец тайную комнату в подвале замка. Лука умел убеждать собеседника, висящего на дыбе, не хуже Кузьмы, который занимался собиранием металла в замке и не смог принять участия в беседе.

В глубоком и мрачном подвале стояли восемь окованных железом сундуков с баронской казной. Слитки серебра имели различный вес, и довольно часто встречались распиленные на две, а то и на три части. В самом большом сундуке у барона хранилось литовское серебро – литовские рубли и гроши. Весил такой «рубль» приблизительно граммов сто семьдесят – сто восемьдесят. Более точно определить его вес Андрей затруднялся. Всего Лука Фомич насчитал сто семнадцать таких рублей. На вид это обычные слитки серебра. А вот гроши литовские были полноценной монетой. Достаточно много было литовских «денег», как старых, так и более новых. Причем Лука к «новым» отнесся с предубеждением – плохое серебро.

Любекские динары наличествовали в большом количестве. Всего тысяча двести тринадцать марок. Приличная сумма, если перевести в московские рубли, это будет… в общем, много будет. Это, по заверениям Луки, были самые лучшие динары в ганзейских городах. Ведь старые динары в Любеке были полновесными. Потом все хуже и хуже, а лет пятнадцать назад их и вовсе перестали чеканить, но они продолжали хождение в ганзейских городах. Причем динары уже лет двадцать пять как стали чеканить худые, с низким содержанием серебра. А тут старые любекские динары – полновесные! В Новгороде они известны под названием «лобца», или «белого лобца». Пять лобцов приравнивались к четвертце, а десять лобцов – к мордке. И имели широкое хождение в Новгороде, пока их не перелили в слитки. Эти тоже придется переливать.