Читать онлайн Томас Пинчон - Винляндия

Всякому псу выпадает свой день,

а псу-молодцу

даже два.

Джонни Коупленд

Позднее обычного неким летним утром 1984-го вынесло Зойда Коллеса из дремы на солнце, пробравшееся из-за ползучего фикуса, висевшего в окне, под топот отряда синих соек по крыше. Во сне они были почтовыми голубями издалека, откуда-то из-за океана – садились и снова взлетали один за другим, и у каждого – послание к нему, но ни единого, со светом, бившимся в крыльях, он не успевал толком поймать. Он это понял так, что его снова тыкают в подбрюшье незримые силы, почти наверняка в связи с письмом, пришедшим вместе с последним чеком по умственной неполноценности, – с напоминанием, что что если он прилюдно не совершит ничего придурочного до истечения срока, а это уже меньше недели, на льготы можно больше не рассчитывать. Со стоном Зойд сполз с кровати. Где-то под горкой суетились молотки и пилы, а чье-то радио в кабине грузовичка играло кантри. Курево у Зойда кончилось.

На столе в кухоньке, рядом с коробкой «Графа Шокулы», оказавшейся пустой, он нашел записку Прерии. «Па, мне опять поменяли смену, и я поехала с Тапсией. Тебе звонили с «Канала 86», сказали, срочно, я говорю, попробуйте сами его когда-нибудь разбудить. Все равно целую, Прерия».

– Опять «Фруктовые петельки», стал-быть, – пробормотал он записке. Если порядком залить сверху «Нестле-Быстром», выходит совсем даже недурно, а разнообразные пепельницы выдали с полдюжины курибельных бычков. Задержавшись, сколько мог, в ванной, он наконец успешно завершил поиски телефона и набрал местную телестанцию, дабы продекламировать им пресс-релиз этого года. Однако —

– Вы бы сверились еще разок, мистер Коллес. До нас дошло, вас перенесли…

– С кем свериться, я же сам все это делаю, нет?

– Нам всем надо быть в салоне «Огурец».

– Ну, это вы без меня, я буду в «Заторе», в Дель-Норте. – Да что это с ними со всеми? Зойд планировал не одну неделю.

На крыльце Дезмонд бродил вокруг своей тарелки – вечно пустой из-за синих соек, что с воем пикировали с секвой и утаскивали с нее всю еду кусок за куском. От такой диеты из собачьего корма птицы немного погодя начинали нарываться, некоторые, по сведениям, гонялись по дороге за машинами и пикапами много миль и кусали всех, кому такое не по нраву. Зойд вышел, и Дезмонд смерил его вопросительным взглядом.

– Врубайся сам уж, – покачав головой при виде шоколадных крошек на собачьей морде. – Я знаю, она тебя кормила, Дезмонд, и даже знаю, чем она тебя кормила. – Пес дошел за ним аж до поленницы, хвост – туда-сюда, показывая что не в обиде, и поглядел, как Зойд сдает задним ходом на дорожку, после чего повернулся и отправился по делам, уготовленным ему новым днем.

Зойд двинул к торговому центру «Винляндия» и немного покатался кругами по парковке, выкуривая полкосяка, обнаруженные в кармане, после чего поставил керогаз и зашел в «Больше – меньше», скидочный магазин для крупноразмерных женщин, где приобрел выходное платье нескольких цветов, хорошо будет смотреться по телевидению, уплатив за него чеком, насчет коего у них с продавщицей возникло общее предчувствие: он окончит свои дни прицепленным к этой же кассе, когда у него не заладится клиринг, – и прошествовал в мужскую уборную заправки «Со-Свистом», где переоблачился в платье и небольшой щеткой попробовал начесать то, что у него на голове, в колтун, который, надеялся Зойд, отпечатается у психической здравоохраны как вполне придурочный. Вернувшись к колонке, заправился на пятерку, залез на заднее сиденье, достал из коробки кварту масла, которую там держал, нашел носик, пробил его в банке, почти все масло залил в двигатель, но немного оставил – смешал с бензином и заправил этим бачок элегантной маленькой мотопилы, на вид – импортной, габаритами с «мини-мак», – после чего уложил ее в холщовую пляжную сумку. Из будки выбрела подруга Прерии Скольз – поглядеть.

– Ой-ёй, уже опять пора, что ли?

– Этот год подкрался незаметно, очень не хотелось бы думать, что я для такого слишком стар.

– Понимаю, – кивнула Скольз.

– Скольз, тебе пятнадцать.

– И все повидала. Чьей витрине теперь от вас достанется?

– Ничьей. Это я бросил, прыжки из окон у меня в прошлом, в этом году я просто занесу эту малютку в «Затор», а дальше видно будет.

– Ым, может, и не стоит, мистер Коллес, вы там последний раз давно были?

– Ой, я знаю – там заседают омбре[1] повышенной прочности, натуральные бяки, целыми днями спасаются от смерти под падучими стволами, им не до непривычного, зато будет эффект неожиданности. Или нет?

– Увидите, – присоветовала утомленная Скольз.

Еще как увидит, но лишь после того, как проведет на 101-й времени больше, нежели способно выдержать его и без того хрупкое чувство юмора, ввиду каравана трейлеров «виннебаго» из других штатов на какой-то досужей экскурсии к секвойям, посреди коих, на двухполосных отрезках, пришлось сбрасывать скорость и мириться с обилием внимания, не сплошь при этом дружелюбного.

– Отвалите, – завопил он, перекрывая мотор, – это, э, родной Калвин Кляйн!

– Калвин не шьет больше 14-го размера, – наорала на него из своего окна девчонка моложе его дочки, – а вас надо изолировать.

К «Затору» он доехал сильно посреди обеденного перерыва – и с разочарованием обнаружил, что никаких журналистов там нет и в помине: сплошь собранье высококлассной техники, запаркованной на стоянке, тоже недавно залитой асфальтом. То были всего лишь первые грубые корректировки. Стараясь думать бодро – например, считать, что съемочные группы просто задерживаются, – Зойд вытащил сумку с пилой, еще разок проверил причесон и ворвался в «Затор», где незамедлительно обратил внимание, что все, от кухни до клиентуры, пахнет иначе.

Ой-ёй. Здесь разве нигде не полагается быть пивной для ребят с лесоповала? Всем известно, сейчас у работяг из лесу клевое время – не то что у работяг с лесопилок, раз японцы скупают необработанную древесину с той же скоростью, с какой леса вырубают, – но все равно творилась тут невидаль. Опасные мужики, обыкновенно склонные нарываться, особенно в том, что касалось смерти, воздушно громоздились на дизайнерских табуретах и потягивали «мимозы» с киви. Музыкальный автомат, некогда знаменитый среди сотен съездов с трассы туда и сюда по всему побережью своей гигантской коллекцией кантри-и-вестерна, включая полдюжины версий «Так одиноко, что хоть плачь», переформатировали на легкую классику и музыку «нового века», и та нежно попискивала на краю слышимости, притормаживая, убаюкивая зал, полный лесорубов и чокеровщиков, которые все до единого походили на моделей с рекламы Дня отца. Один такой, покрупнее, в числе первых заметив Зойда, предпочел взять быка за рога. На нем были солнечные очки в стильной оправе, рубашка от «Тёрнбулла-и-Эссера» из какой-то пастельной шотландки, джинсы от «Мадам Гри» с трехзначным ценником и après[2]-лесоповальные туфли пригашенного, однако бесспорно синего оттенка замши.

– Вот и здравствуйте вам хорошенькая дамочка и прекрасно же вы сегодня выглядите, я уверен в другой обстановке и настроении нам всем захотелось бы познакомиться с вами поближе как с личностью раз у вас так много превосходных достоинств и тому подобного, но по вашей заявке на стиль могу определить что вы относитесь к тонко чувствующему типажу а потому будете способны оценить проблему стоящую тут перед нами в смысле ориентационных флюидов, если вы следите…

Уже смешавшийся Зойд, чьи инстинкты выживания, вероятно, не дотягивали до нормативных, решил извлечь мотопилу из сумки.

– Бугай, – жалобно крикнул он хозяину за стойкой, – а журналье-то где? – Устройство его тут же привлекло всеобщее внимание бара и вызвало не только техническое любопытство. То была дамская бензопила ручной работы, сделана под заказ, «лиха для лесоповала», как гласила реклама, «но и компактна для косметички». Направляющая шина, рукояти и кожух отделаны настоящим перламутром, а по шине стразами выписано в окружении зубьев, готовых взреветь, имя той девушки, у которой он ее позаимствовал, и его-то зрители полагали именем Зойда в прикиде, «ЧЕРИЛ».

– Полегче давай, пастушка, тут у нас все нормалек, – лесоруб отступая, ибо Зойд, как он надеялся – застенчиво, – дернул за шелковый шнурок на изящном стартере, и дамская мотопила с перламутровыми рукоятями оживилась.

– Ты послушай, как мурлычет эта малютка.

– Зойд, на хрена ты это делаешь ажно тут у нас, – Бугай решивши, что пора вмешаться, – никакой канал в такую даль никаких журналюг с камерами не пришлет, ты почему не в Эврике или Аркате где-нибудь?

Лесоруб воззрился.

– Эта личность вам знакома?

– Играли вместе на старой-доброй Конференции Шестиречья, – Бугай сплошь улыба, – во деньки-то были, а Зойд?

– Я тебя не слышу! – проверещал Зойд, стараясь не выйти из стремительно вянущего образа личности угрожающей. Свою переливчатую красотку он неохотно задросселировал сперва до воспитанно-дамской басовой партии, а затем и вовсе заглушил. В оставшееся эхо: – Вижу, ты косметику тут навел.

– Заглянул бы в прошлом месяце со своей пилочкой, так помог бы нам тут все выпотрошить.

– Прости, Бугай, наверно, я и впрямь не в тот бар зашел, не могу ж я пилить тут у тебя ничего, ты столько денег, должно быть, угрохал… я тут потому тока, что Южную Спунер, Две-Дороги и другие места буйств познакомей облагородили, там ставки подскочили так, что мне не по бюджету, там счас публика чуть что – сразу в суд, да на огромные бабки, из Города эти хваты понаехали, адвокаты по ЛУ[3], я об их дизайнерскую салфетку только нос вытру – и уже вляпался.

– Ну и мы уж больше не ширпотреб, какими нас помнят, Зойд, вообще-то как Джордж Лукас со всей своей группой сюда понаехали, сознание тут натурально переменилось.

– Угу, я заметил… скажи-ка, не хочешь мне тут начислить, дамское пивко вот такое… знаешь, у меня до этой картины еще толком руки не дошли?

Они беседовали о «Возвращении Джедая» (1983), частями снимавшегося в этих местах и, по мнению, Бугая, изменившего жизнь здесь навсегда. Хозяин возложил массивные локти на примерно единственный предмет тут, который не заменили, – первоначальную барную стойку, вытесанную еще на рубеже веков из одного гигантского бревна секвойи.

– А под низом, мы-то по-прежнему простые сельские ребята.

– Судя по твоей парковке, село должно быть в Германии.

– Мы с тобой, Зойд, тут как йети. Времена проходят, а мы не меняемся, вот, в барах меситься – не для тебя, я ж вижу жажду новых переживаний, но человеку со стези лучше не сходить, а у тебя она, по сути, есть трансфенестрация.

– М-м да, сразу видно, – заметил другой лесоруб, голосом почти неслышимым, подходя бочком и возлагая длань на бедро Зойда.

– Кроме того, – продолжал Бугай невозмутимо, хотя взор его теперь не отлипал от руки на ноге, – теперь это для тебя ОД[4], в окна нырять, начнешь что-то другое делать в такую поздень, штату придется тогда заменить то, что у тебя в компьютерном досье, чем-нибудь еще, и это их к тебе не расположит: «Ага, бунтует, что ли?» – скажут они, и вскоре поймешь, что чеки эти ходят к тебе медленней, даже теряются, в почте и слышь-ка, Лемей! дружище и старина, давай-кось поглядим-ка на твою ладошку, ну-тка выложи-к нам на стоечку, а? Ща судьбу тебе предскажу, о как, – странным жовиальным магнетизмом притягивая лапищу лесоруба, коя с той же радостью была б и кулаком, с ноги уже ментально парализованного Зойда, сиречь, как уже (судя по всему) втрескавшийся Лемей продолжал его звать, Черил. – Жизнь у тебя будет долгая, – Бугай глядя в лицо Лемею, отнюдь не на руку, – потому как ты наделен здравым смыслом и сечешь в реальности. Пять дубов.