Читать онлайн Владимир Куксин - ВОЛЧИЦА кинороман

Владимир Куксин

ВОЛЧИЦА

кинороман

2026

ОТ АВТОРА

Эта история появилась задолго до того, как стала романом. Вначале был сценарий — история, которую я видел в лицах, движениях, паузах и молчании людей. Но со временем стало понятно: не всё, что происходит с человеком, можно увидеть камерой. Память, страх, старая боль, едва заметное движение души, после которого человек ещё поступает по-прежнему, но прежним уже не остаётся. Так сценарий начал превращаться в кинороман.

Действие «Волчицы» происходит в послевоенное время. Война закончилась, но для тех, кто пережил оккупацию, партизанские леса, голод и гибель родных, она не могла завершиться в один день. Можно снять гимнастёрку, спрятать оружие, снова пахать землю и растить детей. Но невозможно по приказу перестать прислушиваться к ночным звукам. Мои герои вышли из войны живыми. Это ещё не означает, что война отпустила их.

В деревню приходят немецкие пленные. Для местных жителей немец — не образ с плаката. Они помнят могилы, пожарища, пустые дома, вдов и сирот. Теперь пленные безоружны, голодны и зависят от тех, кого ещё недавно считали врагами. Вместе с ними в деревню возвращается память о войне.

Можно ли увидеть в бывшем враге живого человека и не предать погибших? Где проходит граница между милосердием и прощением? Всегда ли отказ от мести означает прощение?

Я не хотел давать готовых ответов. Меня интересовал человек, в котором одновременно живут ненависть и жалость, память и милосердие. Он может ненавидеть врага и перевязать ему рану. Помнить убитых и протянуть хлеб голодному. Не простить — и всё-таки не убить. Не отвлечённое примирение народов, а тот миг, когда привычное представление о другом человеке впервые даёт трещину.

Историческая достоверность была для меня важна. Но архив сообщает, что произошло, а литература пытается понять, что происходило в это время с человеческой душой. Я не стремился оправдать одних или осудить других от имени будущего. Люди внутри своего времени принимают решения, располагая лишь собственной памятью, совестью, страхом, любовью и болью.

Поэтому я прошу читателя не торопиться выносить приговор моим героям. Войти вместе с ними в послевоенную деревню, услышать её тишину, которая всё ещё помнит выстрелы, увидеть людей, вынужденных жить рядом после того, как совсем недавно они имели право убивать друг друга.

Возможно, тогда станет понятнее, почему иногда труднее всего не победить врага.

Труднее — снова увидеть в нём человека и при этом остаться верным собственной правде.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1952 год. Семь лет, как закончилась эта проклятая война, оставив за собой поруганные земли, разрушенные города и сёла, заводы, фабрики… Но главное, что оставила после себя война – это вопрос: «Как жить дальше?» Скольких мужиков земля наша не досчиталась? Сколько женщин оставила вдовами… Сколько семей осталось без кормильцев, без мастеровых рук…

События, которые здесь будут описаны могли случиться в любой из послевоенных деревень России или Беларуси, подобных которым насчитывались сотни, если не тысячи. Поэтому точного географического положения этой истории не будет. Деревня и деревня. Просто. Без названия.

* * *

Из ромашек на лугу

Я сплету венок,

Постою на берегу,

Чтобы ты увидеть мог.

Ты плыви, венок, плыви

Да за милым вслед,

Тихо-тихо позови,

Хоть и не услышишь, нет.

Дома стояли на берегу реки, вытянувшись в один ряд, как солдатский строй. Только не по стойке «смирно», а после команды «вольно». Несколько домов ещё держали свою «осанку», но многие совсем ослабли. Поскольку солдат, которые поддерживали их крыши, повыбивало войной. И теперь у них единственная опора — женские плечи их вдов. Между избами чернели пепелища — заросшие уже, затянутые крапивой в человеческий рост. Стояли ещё и вовсе брошенные дома с провалившимися крышами, в которых давно никто не жил и уже, наверное, не собирается. Позади деревни густыми травяными одеялами лежали поля, заросшие, брошенные: пахать их некому и нечем. А дальше начинался лес. И шёл он до самого горизонта, синий и ровный, как вода.

Река тут неширокая, но быстро пробегающая мимо домов. Не Волга — перекричать можно, а вот перейти вброд - не всякий решится. Зато от этой речной сноровки всегда был для деревни постоянный прок: на естественном пороге, укреплённом большими булыжниками по всей ширине, ниже изб, вода срывается небольшим водопадом, и ровно на этом пороге стоит мельница. Без хозяина.

Колесо у неё наружное, большое, с широкими лопастями, и вертелось оно круглый год. А сейчас только подрагивает от усталости без должного ухода. Река на пороге не замерзала, а только обрастала по краям бородой изо льда. У соседей мельницы стояли всю зиму, а тут мололи и в декабре, и в феврале. За это деревню и знали в округе. И за это её, может, до сих пор и не списали.

Стояло обычное лето.

На молочно-товарной ферме шла будничная утренняя работа. Бабы процеживали молоко, звякали подойники, несколько закрытых фляг уже стояло у дороги — ждали телегу. Пахло парным молоком, навозом и нагретой на солнце травой.

Пахло тем самым мирным духом, за который, если подумать, всё и было так дорого заплачено…

Настасья лежала на копне сена, перекатывала во рту соломинку и тихо пела. Не для слушателей — вокруг никого не было — и не для того, чтобы работа спорилась: работа уже была закончена. Знакомые слова шли сами, не мешая думать. А мысли возвращались к тому, что днём удавалось заглушить делами. Иногда песня обрывалась на полуслове: Настасья подолгу смотрела в небо, потом вспоминала другую и начинала уже с неё.

Голос у неё был такой, что бабы, бывало, останавливались, проходя мимо, чтобы послушать. Слышали в её голосе, видимо, и свою какую-то, не всем заметную, боль. Конечно, её звали на все застолья — на свадьбы, на проводы, на поминки; она знала прорву частушек и половину сочинила сама, уже не помня, какие свои, а какие чужие. С виду выходило, что она — самая весёлая баба в деревне. Может, и правда самая.

Но когда она оставалась одна, весёлые частушки почему-то не вспоминались. Одна песня незаметно сменяла другую — про воду, про венок, про то, как зовёшь, а он не слышит. Настасья не выбирала их нарочно; просто мысли её всякий раз приводили к одним и тем же словам.

Никто не видел, как она плачет по ночам. Это она умела делать тихо.

— Певунья, молоко иди цеди! — Марковна подошла, встала над копной, уперев руки в боки. — Дед Макар скоро забирать приедет!

Настасья ладонью прикрыла от солнца глаза, посмотрела с прищуром:

— А я своё уж процедила!

— Дык, другим подмогни! Разлеглася тут, бурёнка недоёная!

— Скушный ты человек, Марковна! Уж и помечтать не даёшь!

Настасья поднялась, отряхнула сено с юбки и пошла к бабам, а Марковна подобрала пустую флягу и двинулась следом, рассуждая вслух — она всегда рассуждала вслух, будто говорила сама с собой, только погромче, чтобы слышала вся ферма. У Марковны на войне остался муж, а сын был в тюрьме, и она об этом не говорила никогда. Зато говорила обо всём остальном, и очень много.

— Настасья, я вот тут смотрю на тебя, если у нас надои упадут, ты ж колхозу подмогнёшь-нет?

Настасья обернулась.

— Ты это об чем, Марковна, чо т я не пойму? Я что ль и так не помогаю?!

— Я не об том! — Марковна повернулась к бабам, и в голосе её появилось торжество. — Ну, смотри, бабы, какие у Наськи-то! Мы ж враз план перевыполним!

Она показала на себе, обведя ладонями в воздухе два больших арбуза.

— Не возражаш, если подергаем тя в случае чего… за дойки твои?

Бабы захохотали. Настасья не смутилась ни на волос — она поправила грудь и объяснила достойно, как объясняют детям очевидное:

— Энти сокровища токма для мужика ухватистого! Так шо колхоз как-нито перебьётся!

— Ой, никак для Деда Макара бережёшь!? — крикнула Варвара.

Настасья достойно и невозмутимо посмотрела на Варвару.

— От мово жару Дед Макар обуглится, а то и сгорит вовсе!

Бабы снова захохотали.

— Точно! Огонь-девка! — Бабка Марфа даже руками всплеснула. — Тебя зимой вместо печи можно!

— А если бы кто да на энтой печи меня ешшо и потискал бы, как следоват, то и впрямь, зимой топить не надо!

Бабы смеялись, и Настасья смеялась вместе с ними, и никому в голову не приходило, что это можно понимать всерьёз. Такие разговоры велись тут каждый день и были не про мужиков, а вместо мужиков. Мужиков в деревне не было. Были старики, были подростки, был председатель — без руки и без ноги, — и было двенадцать вдовьих лет, за которые бабы научились смеяться так, как раньше умели только плакать.

Варвара обняла Настасью и что-то зашептала ей на ухо, и обе долго смеялись, и Настасья, смеясь, смотрела поверх её плеча на дорогу.

Она сама не знала, зачем смотрит на дорогу. Смотрела уже так, невольно, двенадцатый год.

* * *

Подъехал на бричке Председатель — соскочил на своей одной ноге ловко, привычно — и пошёл к бабам. В военном госпитале он лишился ноги и руки – обе слева, но уже давно обходился как-то, что никто и не замечал у него таких неудобств. По лицу его было видно, что везёт он новость, которую берёг давно до поры.

— Ну всё, бабоньки! Всё! Будет нам пополнение! Переселенцы согласны к нам приехать! Сестра отписала…

— Энто те староверы что ли? — спросила Бабка Марфа.

Председатель от своей новости торжествовал. Теперь, он был убеждён, что колхоз не погибнет.

— Белорусы. Всей общиной приедут. Навовсе!!! Жить!

Настасья пробралась поближе.

— Ну-к, ну-к! Каки-таки староверы? Сколько? Мужички там есть у них, которы ничо?

— Очередь займи сперва! — шутя отрезала Марковна. — Сначала, которые вдовые!

— Не, ну видали, а? А я?! Что ли не вдовая? Двенадцать годов разменяла!

— Всё одно! Старшим — уступите место!!!

— Да за ради Бога! Только самы-самы — как раньше в продмаге — из-под прилавка, так и знай!

Бабы хохотали, а председатель, зажав папиросу в зубах, ловко прикурил одной рукой.

— Да будет вам! Дурёхи!

Подъехал на телеге Дед Макар, остановился, подошёл, тихонько спросил, что тут да как. И тогда Бабка Марфа, глядевшая на дорогу из-под ладони, сказала:

— Ой, никак идут! Гляньте-ка!

* * *

По дороге с пригорка шли люди.

Их было не разобрать — пыль поднималась до пояса и шла вместе с ними, и в этой пыли колонна казалась больше, чем была. Шли не в ногу, вразнобой, но плотно, как ходят те, кому долго идти.

— И правда… Толпа целая! Только не видать! — сказала Марковна.

И тут случилось то, о чём потом в деревне не вспоминали, потому что стыдно.

Бабы стали прихорашиваться.

Они делали это торопливо и почти незаметно — одна поправила платок, другая пригладила волосы ладонью, смочив её водой из ведра, третья одёрнула кофту. Никто не сказал ни слова, но каждая знала, что делают все остальные, и оттого движения выходили быстрые и невиноватые.

— Председатель, хош предупредил бы! Я бы платок другой из сундука вынула, да рубаху! — сказала Настасья.

Марковна прибрала волосы в гребень, повязала платок заново.

— Ты и так глазищами своими кого хош затмишь!

— Будто на глазищи кто из мужиков смотрит! Перво-наперво — вот! — Настасья демонстративно выпятила грудь и погладила её.

— А что уж, и коса ни к чему? — Варвара перекинула косу на плечо.

— К чему, к чему! Вот провинишься — муж тебя за неё и оттаскает!

— Муж… Где бы его ещё взять…

Бабка Марфа с Дедом Макаром с трудом подняли флягу на телегу и уселись рядом.