Читать онлайн Майя Майкова - Вторая молодость Валентины Петровны

Он разыскивал Валентина весь день, но тот ускользал, как будто не желал разговаривать, предчувствовал, что последствия беседы изменят более-менее устоявшуюся жизнь. Они разминулись в спортзале — напарник ушел чуть раньше, Александр только тренера по боксу застал, хотя по расписанию физразминка должна была длиться еще полчаса. В столовой, где царила атмосфера грядущего Нового года, Валентин тоже не появился. На КПП сказали, что в город он не выходил, и Александр методично прочесал заснеженный парк, добравшись до огороженного дольмена — «а вдруг исследователи пространственно-акустического коридора привлекли Валентина к очередному эксперименту?» — и проверил все кабинеты, где мог проводиться внеплановый инструктаж. Он трижды стучал в дверь Валькиной квартиры в жилом корпусе, и пробежался по стадиону, заглянув в уголки под трибунами. На всякий случай — а вдруг напарник где-нибудь присел и задремал?

Территория НИИ военно-политического прогнозирования и изучения хронологических процессов была огромной. Здесь соседствовали корпуса аналитиков, физиков и прогнозистов, располагался архив материалов по пространственно-временным перемещениям. Жилые здания, столовая, стадион, два дольмена — один реконструируемый, а второй отлично сохранившийся — помещения для вспомогательного персонала и владения полковника Буравчика, где потребляла электроэнергию то ли работающая, то ли неправильно работающая машина времени. Найти того, кто хочет спрятаться — или закрутил роман с какой-нибудь девицей из персонала и скрывается от бдительного начальственного взора — было практически невозможно. Александру повезло вечером, около шести, когда на город и НИИ опустилась ранняя зимняя темнота и поиски на открытом пространстве потеряли смысл.

Он столкнулся с Валентином в галерее между административными корпусами, возле новогодней елочки, украшенной шарами и «дождиком». Напарник шел быстро и целеустремленно, обернулся на окрик, а на предложение поговорить, буркнул:

— Потом. Меня Буравчик срочно вызвал.

— Что ему надо? — заинтересовался Александр.

— Не знаю. Сказал, что у него для меня важное известие.

— Только для тебя?

— Да.

Это было странно — по служебной надобности всегда оповещали их обоих. Все эксперименты проводились в дневное время. Решили начать подготовку к перемещению по индивидуальной программе?

Александр пошел рядом с Валентином, подстроившись под шаг. Их отражения мелькали в огромных окнах слева и отполированных мраморных колоннах справа. Валентин искоса глянул на него, спросил:

— А тебе что надо? В двух словах.

Момент был неподходящим, но Александр решил, что откладывать объявление намерений нельзя — промолчи сейчас и Валентин потом сочтет это признаком неискренности. Зная, что здания института нашпигованы подслушивающими устройствами, Александр на всякой случай перешел на испанский — авось пропустят мимо ушей фразы на чужом языке — и сообщил:

— Я хочу жениться на твоей сестре. Я еще не сделал ей предложение, но вчера, когда мы сидели в кафе после кино, она благосклонно выслушала мои намеки. Я прошу у тебя ее руки, прежде чем официально посвататься.

— Нихт.

— Почему? — удивился Александр, сменив язык на английский.

Валентин остановился перед лестницей на второй этаж, ответил по-немецки:

— Ей нужна спокойная жизнь. Нормальный муж. Мы не принадлежим себе. Завтра нас отправят в машину времени, в дольмен или в командировку. Велик шанс не вернуться. Любой из нас может сойти с ума. Зачем Вилке такой муж?

— Я ей нравлюсь, — вернувшись к испанскому, ответил Александр. — А если убьют… будет пенсию получать. Хорошее подспорье. С ума сойду или паралич разобьет — в казенной больнице запрут. Ухаживать за лежачим не придется.

— Нихт, — повторил Валентин и побежал вверх по лестнице.

Александр стиснул кулаки, подавляя желание догнать, остановить, ударить, вбивая силой свою правоту. Он не ожидал такой реакции. Был уверен, что напарник обрадуется возможности породниться, заулыбается, помчится к Буравчику, чтобы выпросить увольнительную. Что они немедленно пойдут к Валентине, где после предложения руки и сердца начнут планировать подготовку к скромной свадьбе.

На глаза наплывало багровое марево. Валентин перешел в категорию «помеха». Пока еще не враг, но помеха, которую надо устранить.

Александр вспомнил инструкции психолога, начал дышать размеренно, считал вдохи и выдохи, сбивался, концентрировался на мысли: «Надо ему еще раз все объяснить. Он не понял. Он поймет». На втором этаже скрипнула дверь. Александр навострил уши, услышал голос Буравчика.

— Окажем всяческое содействие. Чем быстрее вы ее опознаете, тем быстрее товарищи начнут действовать.

Валентин что-то неразборчиво пробормотал.

— Я сейчас разыщу старшего лейтенанта Щукина, распоряжусь, чтобы он вас сопроводил.

— Он внизу. Я ему скажу.

— Возьмите служебную машину. Когда вернетесь, пусть товарищ Щукин мне позвонит. Мне надо будет с ним кое-что обсудить.

Багровое марево схлынуло, смылось любопытством. Александр поднялся на пару ступенек. Цоканье подкованных туфель Валентина приблизилось, он начал спускаться. Александр спросил, стараясь не повышать голос:

— Что случилось?

— Вилка умерла, — глухо ответил напарник. — Час назад. Сосулька с крыши упала. Убила на месте.

— Не может быть… — помотал головой Александр.

— Вышла с работы, на ступеньках возле проходной умерла, — продолжил Валентин. — Буравчик сказал — не мучилась. Мгновенная смерть. Надо ехать в морг. Надо ее опознать.

— Да, — согласился Александр, надеясь — в морге выяснится, что произошла ошибка. — Сейчас возьмем машину и поедем.

После смерти мужа Валентина Петровна сначала испытала облегчение — уход за лежачим инвалидом отнимал много сил и держал в постоянном напряжении — а потом погрузилась в безбрежное море апатии. Утратила и без того плохой аппетит, замкнулась в пределах квартиры, изредка выходя в магазин за продуктами, перестала уделять должное внимание уборке и раздражалась, если кто-то пытался с ней поговорить, нарушая долгожданное и драгоценное уединение.

Она не читала ни бумажные, ни электронные книги, только иногда слушала аудио и музыку. Не включала телевизор: наконец-то можно было не видеть и не слышать рекламу, бесконечные новости и передачи о загадках, шокирующих гипотезах, политических тайнах и прочей псевдонаучной и псевдоисторической чепухе, которую муж потреблял едва ли не круглосуточно — на протяжении двадцати, если не тридцати лет.

Возможно, она бы просто зачахла, соскользнула в пучину депрессии и утратила здравый рассудок, но случилось происшествие, заставившее ее встряхнуться и начать действовать. В шкафу обрушились полки. Все три сразу. Сначала упала верхняя — крепления не выдержали тяжести стопок бумаги — а за ней полетели и следующие, распахнув дверцу шкафа и вывалив на пол накопленные мужем богатства. Вырезки из журналов «Огонек» за 1988-1999 годы, пожелтевшие газеты «Известия» и «Социалистическая индустрия», еженедельники «Собеседник» и «Аргументы и факты». Тетради по девяносто шесть листов, исписанные убористым почерком с вклейками особо важных вырезок, ксерокопии, видеокассеты и переплетенные журналы «Техника — молодежи» и «Наука и жизнь».

Валентина Петровна посмотрела на тетради, вырезки и подшивки, разбросанные по всей комнате, и наконец-то расплакалась. Не от тоски по почившему супругу. А от бессмысленности плодов бытия. Муж оставил после себя никому не нужные бумажки с записями о политических заговорах и теориях экономического террора, а она и того не оставит — ничем никогда не увлекалась. Училась, работала, досматривала лежачих родственников — какое уж тут хобби? Ни вышивки, ни прочего рукоделия никто бы не потерпел — покойные свекровь и бабушка отличались тяжелым нравом, позволяли и заставляли делать только что-то полезное.

Она выплакалась, умылась холодной водой и отправилась в магазин за прочными мусорными пакетами. Купила подороже, а толку не было — вроде и прочные, а дно прорывалось, расходился шов. Валентина Петровна завязывала мешки дополнительным узлом снизу, собирала бумаги, складывала, приподнимала, проверяя: разорвется или нет? Машинально цеплялась взглядом за буквы, складывающиеся в слова: «ускорение», «избавить социализм от деформаций», «всевидящее око на однодолларовой банкноте», «кто убил Кеннеди», «создание мирового царства антихриста», «роль иллюминатов в распаде СССР». Интересы у мужа были разносторонними, факты и теории он постоянно озвучивал вслух, раздражаясь от того, что Валентина не хочет обсуждать животрепещущие политические и экономические вопросы, и откровенно злился, когда она приглушала бьющий по ушам звук телевизора.

— Как так вышло? — спросила она у себя и у бумаг. — Он же был нормальный, когда я за него шла. Вначале хорошо жили.

Сказала и осеклась. А хорошо ли? Замуж она вышла поздно, в двадцать девять лет, свекровь ее в лицо перестарком называла, предрекала, что родить не сможет. Родить не вышло, хотя врачи говорили, что Валентина здорова, а мужа свекровь к врачам не пустила, сказала, что уж он-то точно не бесплоден, это она порченая.

Когда будущий муж посватался, Валентине все девицы завидовали. Еще бы! Не старый, тридцать два, младший сын главного инженера зеркально-фурнитурного комбината. У отца машина и четырехкомнатная квартира, старшие дети живут отдельно — богатый жених, за такого руками и ногами хвататься надо. Валентина не то чтобы схватилась, но не вековать же одной? Думала, что дети будут, свекровь внуков нянчить начнет и смягчится. А вышло не так, как желалось: не родила, и свекровь после инсульта досматривала, а та до последнего дня крыла ее бранными словами, и без мужа, и при муже, а тот только говорил: «Не обращай внимания, у мамы такой характер».

Валентина подобрала с пола несколько вырезок, изорвала в клочья. Рвала, вымещая злость — муж тоже лежал после инсульта и тоже не жалел для нее бранных слов, недотепа и неряха были самыми ласковыми. Бабушка, за которой она ухаживала после первого года в институте, наверное, тоже после инсульта лежала. Врач из поликлиники диагноз не озвучивал, пробормотал что-то про возраст. Валентина тогда совсем молодой была, даже расспросить толком не осмелилась. Приняла как данность, что бабушка лежит, тянула лямку хлопот в доме без воды и с печью, которую надо было топить дровами. И не задумывалась о бабушкином диагнозе.

Очередная пачка бумаг превратилась в клочки. «Золото партии». «Убийство Гагарина». «Плоская земля». «Полая луна». «НЛО и Тунгусский метеорит». Муж занимал пустоту жизни поглощением информации, а она работой, стиркой, готовкой и уходом за больными. Было ли в жизни что-то светлое, хорошее, какое-то воспоминание, на которое можно опереться и начать выстраивать фундамент для одинокой жизни?

Валентина Петровна бросила пачку скомканных листков в пакет, подставила стул к добротной, но обшарпанной югославской «стенке», открыла дверку антресоли, влезла, выбросила на пол журналы «Вокруг света» и, чихнув от пыли, добралась до стопки фотоальбомов. Она положила добычу на диван, быстро проветрила — декабрь был теплым, но воздух все равно выстуживал комнату — заварила чай и приступила к просмотру запечатленных воспоминаний. Вырезки и тетради полежат.