Читать онлайн Константин Фельчук - Я здесь. Путь наблюдателя

Я помню утро, которого, возможно, никогда не было.

Не в том смысле, что я его придумал. Просто память странно обращается с первыми годами жизни. Она не хранит их как видеозапись. Она оставляет запах, свет, звук, лицо, ощущение. А потом спустя много лет несколько разных дней вдруг срастаются в один.

Поэтому я не могу сказать, что всё происходило именно в это утро. Но если меня спросить, каким было первое мгновение, когда ты помнишь себя в этом мире, я увижу именно его.

Мне около четырёх лет. Примерно 1993–1994 год. Я открываю глаза в своей спальне.

Дом уже построен. Большой – примерно четырнадцать метров в длину и десять в ширину, полтора этажа. Он стоит немного на склоне, на самой крайней улице посёлка. Дальше – луг, поля, небо.

У дома большой двор, за ним огромный огород. Но четырёхлетний ребёнок не измеряет землю сотками. Для него это просто территория, у которой почти нет конца.

Окна большие, стеклянные. Летом они почти всегда открыты. Ночь была жаркой, а утром через окно входит свежий тёплый воздух. Лёгкая занавеска двигается от ветра. На стене лежит солнечный свет.

Снаружи мир уже давно проснулся. Кричит петух. Лают собаки. Где-то мяукает кошка. Слышны птицы. Открываются ворота. Звенит ведро. Кто-то набирает воду. Вдалеке может пройти трактор. Из соседнего двора доносится голос. Где-то играет радио.

Это не тишина деревни. Это негромкий шум жизни. Все чем-то заняты: люди, животные, земля.

Из окна виден двор. Дальше – луг. В те годы там ещё оставались кусты дикой розы и другие эфиромасличные растения. Утренний воздух смешивал запахи: немного лаванды, сильнее – дикой розы.

И ещё один запах – чебуреки с творогом. Мама уже давно проснулась, успела приготовить еду и вышла заниматься хозяйством. Я могу её не видеть и даже не слышать, но знаю: она где-то рядом.

Наверное, это одно из самых чистых ощущений раннего детства. Тебе не нужно видеть человека, чтобы чувствовать безопасность его присутствия. Мама существует где-то за стеной или во дворе – и поэтому с миром всё в порядке.

Когда она понимает, что я проснулся, возвращается и накрывает на стол. Иногда рядом спит брат. У нас были разные спальни, но мы часто спали в одной комнате.

Я встаю и вполне могу сразу босиком выбежать во двор. Особенно если у собаки недавно появились щенята. Тогда завтрак может подождать. Сначала надо проверить щенков. Потом зайти к кроликам – как будто поздороваться.

А дальше ноги сами несут в сад.

Сад для меня был отдельным миром. Можно было сорвать виноград, найти спелую сливу, абрикос или персик и позавтракать прямо среди деревьев. Мы часто ели немытыми, хотя мама ругалась. Она собирала фрукты в корзину и мыла их у уличного крана при выходе из огорода. Но до крана фрукт часто просто не доживал.

Сегодня мне трудно назвать один вкус детства. Возвращает почти всё: виноград, слива, персик, абрикос. Иногда вкус работает как скрытая кнопка памяти. Ты взрослый человек, находишься в другом месте, прошли десятилетия – и вдруг на секунду снова появляется тот сад.

Где-то между этим светом, запахом, шумом двора и открытым окном впервые появляется чувство, которое спустя много лет я могу выразить двумя короткими словами: я здесь.

Наверное, с этого и стоит начать мою историю. Не с Бога. Не с духовности. Не со смерти. Не с поиска смысла. А с самого простого открытия: я существую.

В четыре-пять лет я ещё не чувствовал границ своего мира.

Мама, конечно, следила за нами. Думаю, даже когда мне казалось, что я совершенно свободен, она всё равно наблюдала одним глазом: где дети, куда пошли, не ушли ли слишком далеко. Но ребёнок этого контроля почти не чувствовал. Он чувствовал свободу.

Можно было выйти из дома и исчезнуть во дворе. Потом в саду. Побежать к животным. Забраться куда-нибудь. Вернуться. Снова убежать.

Таким этот мир сохранился в моей памяти: летом окна могли оставаться открытыми, двери – тоже, даже ворота. Сосед мог просто открыть калитку и зайти. Дети с улицы могли забежать на кухню и спросить у мамы, есть ли пирожок. И мама давала.

Дом не заканчивался входной дверью. Двор не заканчивался воротами. Всё каким-то образом перетекало одно в другое: дом, улица, сад, соседский двор, поле, люди, животные.

Во дворе рос большой грецкий орех. Примерно в пять-шесть лет я решил построить на нём домик. Не высоко – в средней части, там, где от толстого ствола расходились мощные ветви.

Сначала я закрепил пол проволокой. Потом разобрал большие ящики из очень плотного картона и сделал из них крышу – две плоскости сходились сверху почти буквой А.

Когда шёл дождь, я мог залезть туда и прятаться под своей картонной крышей, слушая, как капли стучат сверху.

Я строил один. И родители не запретили. Мама не потребовала немедленно слезть, отец не разобрал конструкцию. Мне дали попробовать самому.

Наверное, в этом тоже была форма любви, которую ребёнок почти не замечает: тебе дают пространство ошибаться, строить, исследовать.

Перед нашим домом пространство раскрывалось особенно широко. Мы жили на крайней улице посёлка. Справа и слева – соседские дома и огороды. Прямо перед нами – луг, потом дорога между районами, а дальше большое поле.

Поле каждый год становилось другим. Подсолнечник. Кукуруза. Зерновые. Горох. Весной земля могла казаться пустой, а через несколько месяцев перед домом уже стоял новый мир.

Для ребёнка ежегодной интригой было: что посадят в этом году?

В начале девяностых в поле ещё оставались ряды и группы дикой розы. В 1993 году запах был частью лета, а потом кусты начали выкорчёвывать. К 1994–1995 годам этот запах почти исчез.

Наверное, это одно из первых воспоминаний о том, что мир способен меняться без твоего разрешения.

Мы часто ходили в поле. Жара, пчёлы, насекомые, высокие растения, запах земли. Для взрослого между домом, лугом, дорогой и полем существует карта. Для меня её не было.

Я вообще не помню ощущения: вот здесь заканчивается мой мир. Мир просто продолжался. За двором был луг. За лугом – дорога. За дорогой – поле. За полем – ещё что-то.

Весной мама начинала заниматься огородом. Я видел, как она брала тяпку, делала в чёрной земле небольшие ямки, клала туда семена и снова закрывала их землёй.

Для взрослого – обычное дело: посадил, полил, ждёшь. Для меня это было совершенно непонятно.

Я ходил за мамой и спрашивал: «А когда они выйдут?» Через некоторое время снова: «Мам, а уже вышли?» Потом ещё раз: «А когда?»

Наверное, в какой-то момент она решила дать мне возможность увидеть весь процесс самому.

– Котя, возьми баночки. Набери земли. Посадим туда семечки и поставим рядом. Тогда сам будешь смотреть, как они растут.

Земля у нас была почти чёрная – густой молдавский чернозём. Я набирал её прямо из огорода и засыпал в стеклянные банки.

Мама объясняла: семечко нельзя прятать слишком глубоко. Нужно чуть-чуть прикрыть землёй. Воды тоже нельзя наливать много – сгниёт. И обязательно солнце.

Я сам пальцем делал неглубокие ямки и клал туда семена. Помню точно дыню и огурец. Были помидоры, кабачок, кажется, подсолнух.

Все банки мы выставили на открытый балкон. И у меня появилась обязанность, которую никто мне не поручал: проверять их.

Я мог выйти утром, посмотреть, через час снова посмотреть, потом ещё раз. Обычная банка, чёрная земля, и где-то внутри лежит маленькое сухое семечко.

А потом однажды земля раскрылась. Появилось что-то зелёное. Совсем маленькое.

Я буквально запищал от радости и побежал за мамой: «Мама! Вышло!»

Самым удивительным оказалось даже не то, что росток появился, а то, как быстро он менялся. Я мог посмотреть на него днём, потом прийти вечером – а он уже другой. Немного выше. Лист больше. Стебель вытянулся.

И тогда возник вопрос, который будет возвращаться ко мне всю жизнь: откуда семечко знает, кем ему стать?

Почему семя дыни не пытается стать виноградом? Почему из огуречного семени вырастает именно огурец? Где находится инструкция?

Сегодня я знаю слова: ДНК, гены, клеточное деление, биохимия, гормоны растений, свет, влага, температура. Но в пять-шесть лет я просто стоял над банкой и думал: как из сухого семечка получилось живое?

Когда растения подросли, мы с мамой вынули их из банок и пересадили в огород. Под землёй всё это время происходила своя жизнь: белые корни, тонкие ответвления, остаток того самого семени.

Я смотрел и думал: вот оно как. Снаружи я видел зелёный росток, а всё это время строилась вторая половина растения, которой я вообще не видел.

Позже другие люди будут оставлять во мне уже другие семена: слова, идеи, религиозные представления, любовь, страх, книги, научные теории. Некоторые прорастут. Некоторые погибнут. Некоторые придётся самому вырвать с корнем.

Но тогда мне было достаточно одного открытия: в маленьком сухом семечке каким-то образом уже спрятано будущее.

От нашего дома до дедушки было недалеко – пять, может быть, семь минут спокойным шагом. Мы жили на одной улице, только её пересекала главная дорога, соединявшая районы.

В конце этого маленького маршрута жил человек, который, как мне тогда казалось, знал ответы почти на всё.

Его звали Иван Андреевич.

Когда мамин ответ казался мне слишком коротким, вопрос постепенно перекочёвывал к дедушке.

Он не отмахивался. Я приходил, начинал своё «деда, а почему?..», и если разговор обещал быть длинным, Иван Андреевич останавливался, садился во дворе на лавочку, начинал крутить махорку, улыбался – и только потом отвечал.

Мне особенно запомнилась эта последовательность: лавочка, махорка, небольшая пауза, а потом рассказ.