Читать онлайн Павел Гарькавый - Яхимович

Павел

Гарькавый

Яхимович

Саратов 2026

ББК 84(2-Рус=рус) 6

УДК 882+929 Г-78

П.Гарькавый.Яхимович.Саратов: Издательство

«Новый ветер», 2026 – 300 с.

ISBN 978-5-98116-342-5

Эта история основана на реальных событиях, подтверждённых архивными данными и свидетельствами очевидцев. Однако, автор позволил себе добавить элементы художественного вымысла. Что из прочитанного – факт, а что – фантазия, остается на ваше усмотрение.

Посвящается Вячеславу Августовичу Яхимовичу.

ISBN 978-5-98116-342-5

© П. Гарькавый, 2026

© Издательство «Новый ветер» – оформление, 2026

Повествование1

Как глубоко и искренне, стоя перед иконой, раскрывается душа на закате жизни! Как сжимается сердце от невысказанности близким, от слов, что так и не сошли с губ, когда была такая возможность.

Сколько невысказанных признаний таится в глубине души, сколько мгновений можно было бы вернуть, чтобы исправить ошибки, которые теперь остались лишь призраками сожаления. А те улыбки, что не успел подарить, теперь отзываются эхом в памяти, напоминая о хрупкости времени, что уже не вернуть.

Зачем нужны в жизни эти испытания, страх, боль, трусость? К чему этот тернистый путь, терзающий душу? Но у каждой медали имеется обратная сторона. И как же сладки часы радости и любви! Когда душа наполняется светом и теплом, тогда я нахожу истинный смысл. В конце своих лет я ценю прожитое не за блеск и богатство, а за простые моменты, за тепло семейного очага, за красоту в обыденности. И именно в этой тихой красоте я обретаю покой. И я счастлив, невероятно счастлив, что смог искренне любить и быть любимым. Счастлив от тепла дочерей в их глазах, преданности сыновей, проявляющейся в их поступках. Счастлив от бескрайнего неба, от каждого мгновения, дающего мне силы творить и отдавать себя делу, ставшему для меня главным смыслом. Я рад почёту и уважению, что гордо пронёс на своих плечах.

Сейчас я стою в разрушенной квартире, среди руин, которые война превратила в пустошь: ветер, словно дух, бродит среди обломков, унося с собой крики погибших. Солнце медленно близится к горизонту, его лучи пробиваются сквозь пыльные окна, оставляют длинные, мрачные тени. Воздух становится всё холоднее, пронизывая до костей. Мои пальцы онемели, губы потрескались и кажутся каменными, словно потеряли всякую жизнь. Это не просто холод. Это ощущение пустоты, когда тело теряет силу и сливается с мёртвой тишиной, окутавшей эту комнату.

Я стаю перед иконой Богородицы, что кажется сегодня особенно живой.

Её взгляд пронзает меня насквозь, сквозь одежду, сквозь кожу, достигая самых сокровенных глубин моей души, моих тайн.

В нём я ощущаю то суровый упрёк, готовый обрушиться на меня, то безграничное сочувствие, жалость и понимание моего нелёгкого пути. И тогда её взгляд смягчается, словно ладонь, нежно касающаяся израненной души.

Я молюсь, с улыбкой и злобой вспоминая свою жизнь, все семьдесят пять лет, которые пронеслись перед моими глазами с такой ясностью, какой я прежде никогда не испытывал.

* * *

Я родился 25 июня 1875 года в Саратове, в городе, который в те времена был одним из губернских центров Российской Империи.

Даровали меня Вячеславом, в честь деда по материнской линии, уважаемого дворянина Камышинского уезда. Он за годы своей жизни снискал уважение всего городка: от скромных лавочников до чиновников земской управы. Его репутация, основанная на высоких моральных принципах, справедливости и рассудительности, была широко известна и глубоко почитаема обществом.

Дед искренне верил в равенство людей.

Для него не имели значения ни социальный статус, ни вероисповедание. Будь то смуглый араб, скромная ткачиха или статный парламентарий – все равны перед ликом креста и перед очами Всевышнего.

Человек он был внушительной комплекции, высокий и крепкий. Густые усы придавали ему особую солидность. Воздух вокруг него всегда был пропитан ароматом крепкого табака. Его неизменным спутником в размышлениях была трубка, а на улице он редко появлялся без своей трости с медным набалдашником.

Несмотря на внушительное состояние, обширные земельные угодья, мельницу, торговые лавки и усадьбу в Бутковке, он никогда не проявлял высокомерия. Двери его дома были распахнуты для гостей с рассвета до поздней ночи. Люди приходили к нему словно к лучшему другу и близкому родственнику, делились радостью и печалью. Вячеслав Богданович внимал каждому, давая возможность высказаться, и старался понять людей и их положение. А там уже кому совет даст, а кому, бывало, и подсобит копеечкой.

Праздники гулял на широкую ногу. Особенно трепетно относился к Масленице, блины были его настоящей страстью. Он поглощал их без меры, стопка за стопкой. Щучья икра, душистый мёд, варенья – всё это дополняло его пиршество. А запивал это изобилие щедрой кружкой ароматного взвара. Бывало и такое: когда за неделю до праздника щедрость его достигала апогея, Вячеслав Богданович жертвовал повозку муки местным кухаркам, и те же пекли блины и угощали всех, кто собирался на площади.

Я его не застал, он ушёл из жизни всего за пару месяцев до моего рождения. Но слушая мамины рассказы, я представлял, будто он живёт рядом, на соседней улице.

Когда мне исполнилось три месяца, по настоянию моей матери, Софьи Иоанновны, глубоко верующей православной женщины, меня крестили в Александро-Невском соборе Саратова. Вскоре после этого, в том же году, я был перевезён в Камышин, где прошли мои самые беззаботные детские годы.

Вымазанные с головы до ног в грязи, мы с соседским мальчишкой Володькой бегали по задворкам и огородам. Тянули несозревшие овощи с грядки, исследовали крыши амбаров и проверяли глубину луж в осеннюю непогоду, не раз выхватывая от отца за сырые ноги. Но любимым развлечением было — гонять уличных котов и привязывать к хвостам лёгкие жестяные предметы. Они так грохотали, когда те убегали от нас по забору, что мы держались за животы от смеха.

Мой друг Володька Романчук жил напротив, в доме поменьше нашего. Его отец держал конюшню у почтовой станции, где меняли лошадей, тянувшихся караваном вдоль нашего городка. Наши родители дружили, вечера часто проводили вместе, и тогда дом наполнялся ароматами свежей выпечки и душистого чая.

Володька на два года старше меня. Я помню его столько, сколько себя. Казалось, я едва научился ходить, а он уже был рядом. Он мне словно старший брат: следил и оберегал, а я его слушал и подчинялся, хотя и частенько поддавался на его хулиганские затеи – мы с ним то валенки дефицитными чернилами выкрасим, воображая их волшебными, то вожжи изрежем, смастерив себе кнут для игры в казачьего атамана. Хотя мне за эти выходки доставалось от отца, я своего товарища никогда не сдавал и никогда не сваливал на него вину, а твёрдо и упрямо молчал в углу гостиной, когда родители устраивали вечерний допрос.

Возможно, я был слишком юн, а может, слишком непоседлив, но в те годы детская беззаботность и озорство вихрем кружились в моей голове, не давая различить добро и зло. Тем не менее, именно эти моменты стали самыми дорогими воспоминаниями моей юности.

Скоро мне предстоит покинуть родные стены, проститься с беззаботным детством. Отец принял твёрдое и окончательное решение отдать меня на учёбу в Саратовскую первую мужскую гимназию, где я проведу последующие одиннадцать лет. Да, я отлично помню тот день. Мне было восемь лет, был январь, едва рассвело, а из-под крыш сараев доносились заунывные крики петухов. Наши сани, запряжённые двойкой, уже неслись по проспекту Александра Второго, средь выбеленных известкой двухэтажных домов с тёмными окнами, мрачно взиравшими на нас.

Мне вспоминается то тёмное холодное небо. Помню звон колокольчиков на конской упряжи. Перед глазами встаёт и тот красный платок, в который была укутана матушка, — она часто будет мне сниться во снах и почему-то в этом пуховом платке.

Софья Ивановна – невысокая, худощавая, белокурая – была воплощением дворянских канонов. Она, хранительница нашего дома, сплетала невидимые нити тепла и уюта в единое прочное полотно. В ней не было ни суеты, ни резкости, лишь спокойствие, подобное глади озера в безветренный день. Даже в моменты детских шалостей, когда я, маленький и неуклюжий, мог что-то уронить или разбить, она лишь мягко улыбалась.

Её руки… О, эти руки! Ласковые, нежные, они обладали удивительной целительной силой. Любой ушиб, любая ссадина, полученные в пылу игр, мгновенно теряли свою остроту под её прикосновением. Она не просто обрабатывала раны – она вкладывала в это столько заботы и любви, что боль отступала сама собой, испугавшись её нежности. А её поцелуй перед сном! Она целовала меня в лоб нежно и ласково, и я засыпал, чувствуя себя самым защищённым ребёнком. Для каждого дитя мать – самый близкий человек. Но спустя десятилетия передо мной стоит образ истинной женственности, несущей на своих плечах любовь и уют. И я, её сын, навсегда останусь благодарен ей за этот тихий, но бесценный дар.

Извозчик, звонко щёлкая хлёстким кнутом, гнал лошадей. Мы спешили в собор на утреннее богослужение, и матушка очень боялась туда опоздать.

— Маменька, мы долго там будем? – спрашивал я.

— Славуня, отстоим службу, и сразу домой, – отвечала она: так ласково одаривала она меня лишь в минуты нашего уединения или перед сном, на людях же обращалась ко мне полным имени – Вячеслав, будто намекала на мою взрослеющую самостоятельность. Но, признаюсь, именно «Славуня» звучало для меня как нечто родное, как будто я был птенцом, укрытым под крылом могучей орлицы.

— Хорошо, – вздыхал я и прижимался к ней ещё ближе. – Маменька, а можно к нам сегодня заглянет Володька? Мы с ним потешимся в бирюльки, повеселимся?

— Вовка?! Так вы с ним в ссоре, у вас вчера дело до драки дошло, вон ссадина на щеке какая.

— Ну так это было вчера, а значит не в счёт. Сегодня мы с ним уже в дружбе.

Мама заулыбалась:

— Пускай приходит.

Я задумался и снова обратился к Софьи Ивановне:

— А почему с нами отец никогда не ходит в церковь?

— Видимо, душа Августа Ивановича больше расположена к делам людским, нежели к Всевышнему.

Я нахмурился:

— Значит, он не верит в Бога?

— Думаю, что где-то в глубине души верит, но почему-то с недоверием относится к священнослужителям.

— А почему? — мой вопрос был настойчивым, ведь отец был для меня неразгаданной загадкой.

Мама обняла меня:

— Этого я уже не знаю. Каждый человек имеет свои помыслы, и что у твоего отца в голове, я не могу сказать. Он закрытый и тяжёлый по характеру. Даже с годами я не могу проникнуть в его сердце.

— Но как же вы тогда полюбили друг друга?

Она посмотрела на меня с натянутой улыбкой:

— Когда я была молода, часто вышивала куклам платья. Но к отцу пришли сваты, я и оглянуться не успела, как уже вышивала узорами постель к свадьбе. Отец выдал меня замуж. Дни шли за днями, стерпелась, а потом, от безвыходности, и влюбилась.

Её слова, полные скрытого смирения, повисли в тишине. Я опустил голову и вновь прижался к ней.

* * *

В церкви витал густой аромат ладана и воска, повсюду трепетали огоньки свечей. Батюшка торжественно вёл службу, его речь поднималась высоко под арочные своды храма, где эхом разносилась вдоль фресок с обликами святых.

Спустя час мне стало скучно, утомились ноги, стало жарко, от скопления прихожан душно, тяжело дышать. Я стянул с плеч шубейку и пытался вслушиваться в слова чтеца. Но они проносились мимо, как неразборчивый шум, не оставляя в голове ни единой мысли. Я поджидал момент и вместе со всеми осенял себя крестным знамением. Пока случайно не увидел в толпе Володьку. Наши взгляды встретились, и тут я позабыл про службу, про священника и про усталость в ногах.