Читать онлайн Ольга Дашкова - Запретная терапия

Гамлет

Если бы меня спросили, чем пахнет тревога, я бы не смог ответить с ходу.

А вот чем пахнет санаторий – это пожалуйста: хлоркой, компотом из сухофруктов и чужим терпением. Три запаха на входе, ни одного знакомого. Я стоял у стойки регистрации и уже понимал: это будут долгие три недели.

Дорога заняла шесть часов, и все шесть я молчал, глядя в окно на горы, которые становились все выше, а раздражение все гуще. Водитель за это время не сказал ни слова, чем заслужил мое уважение раз и навсегда.

– Рахимов, – представился я администратору, женщине в возрасте, чья прическа держалась, кажется, исключительно на честном слове и лаке из девяностых. – Рамиль Тимурович.

– Ой, у нас можно просто по имени, без отчества, мы же тут все на отдыхе, – она улыбнулась так широко, словно я был первым живым человеком за неделю.

– Можно, – согласился я. Спорить не было ни сил, ни желания.

Она полистала документы, задержалась взглядом на графе позывного, чуть подняла бровь и, кажется, сдержала вопрос. Не в первый раз замечаю эту реакцию, люди либо давятся смехом, либо делают вид, что ничего особенного не заметили, из вежливости.

Второе хуже. Я уже двадцать лет живу с этим позывным и давно перестал объяснять, откуда он взялся. Проще позволить людям придумать свою версию. Обычно у них получается интереснее, чем правда.

Палату дали на втором этаже, окна на сосны, санузел свой, что по армейским меркам почти роскошь. Разложил вещи за семь минут, пересчитал по привычке: форма, минимум гражданского, зарядка для телефона, документы.

Из лишнего была книга, которую сунул мне в дорогу друг с наказом «читать не по уставу хоть раз в жизни». Читать я, разумеется, не начал. Отложил ее на тумбочку рядом с направлением на реабилитацию, где черным по белому значилось: «контузия средней тяжести, посттравматическое расстройство адаптации, эмоциональная лабильность».

Красивые слова для простой вещи: голова гудит, сон плохой, а руки иногда сжимаются в кулаки раньше, чем я успеваю подумать зачем.

Спустился на территорию оценить местность, привычка, от которой не избавиться, даже если очень хочется. Два корпуса, столовая, беседка с шахматным столиком, где два деда рубились в свое удовольствие, не замечая никого вокруг.

Дорожки, скамейки, клумбы все как декорации мирной жизни, слишком аккуратные, чтобы быть настоящими.

И вдруг в коридоре главного корпуса мимо меня быстрым шагом прошла женщина в белом халате. Не заметила меня вовсе, шла с папкой под мышкой, глядя вперед сосредоточенно, словно опаздывала или спешила на встречу с кем-то важным.

Светлые волосы собраны заколкой сзади, одна прядь вилась у виска и явно раздражала ее саму, я успел заметить, как она машинально попыталась заправить ее за ухо, и у нее не получилось.

Обычная сцена. Врач куда-то спешит. Я бы забыл об этом через минуту, если бы не одна деталь: она прошла в трех шагах от меня и не окинула взглядом. Ни разу. Даже не скользнула.

За всю свою сознательную жизнь я привык к тому, что меня замечают. Рост, выправка, форма делают свое дело в любой толпе, и внешность, я вам скажу, яркая. А эта не заметила вовсе, будто я был частью интерьера вроде клумбы или скамейки.

Признаюсь, это меня задело. Мелко, по-детски, но задело.

Вечером в столовой выяснилось, что кормят вполне сносно. Гречка была настоящей гречкой, а не тем, что подают в госпитале под этим названием. За соседним столом двое обсуждали радикулит с таким азартом, будто речь шла о победе в чемпионате мира по футболу.

На выходе я забрал со стойки конверт с документами для завтрашнего приема у лечащего врача. Кинезиотерапевта, господи, название и не выговорить. Но рядом еще лежала папка с моей фамилией, написанной красивым почерком. Не стал ее трогать, я и так знаю, что там написано.

Да, Гамлет, сейчас ты реально попал по полной программе.

Да, моя позывной Гамлет. Кадровик, помнится, спрашивал, почему именно такой, я тогда ответил коротко: «Долгая история», он не стал уточнять, за что я был ему благодарен.

Не потому что стесняюсь. Просто объяснять это заново, в двадцатый, тридцатый, сотый раз – та еще пытка. Проще один раз соврать, что забыл, чем каждый раз вспоминать голос ротного, орущего в рацию: «Гамлет, повтори, прием!».

С такой интонацией, словно вот-вот лопнет от смеха, пока я, зеленый лейтенант, стоял с открытым ртом и молчал на три секунды дольше положенного, потому что вслух у меня вырвалась совершенно неуместная фраза.

С тех пор минуло двадцать три года, и за эти двадцать три года я ни разу не колебался ни в одном решении дольше секунды. Ирония в том, что позывной остался прежним, а человек – совершенно другим.

Не люблю иронию, когда она касается меня лично.

Вернулся в палату, лег поверх одеяла, не раздеваясь, и уставился в потолок. За окном тихо шумели сосны, где-то далеко хлопнула дверь корпуса. Санаторная тишина – это особый вид тишины, плотный, без единой зацепки для мозга.

На войне тишина хотя бы означает что-то конкретное: засаду или передышку. Здесь она означала только одно, что мне придется провести три недели наедине с собственной головой, а голова последние полгода – компания не из приятных.

Единственное, что зацепилось в памяти перед сном, была не гречка, не документы, не даже сам факт реабилитации. Прядь волос у виска, которая не желала укладываться, и женщина, которая прошла мимо, не заметив меня.

Обидно, если честно. Впервые за долгое время – обидно, а не привычно-безразлично.

Заснул с мыслью, что завтра к десяти утра меня ждет прием у кинезиотерапевта, фамилию которой я так и не запомнил. И почему-то был почти уверен, что запомню ее лицо быстрее, чем фамилию.

Алена

Утро началось с того, что кофе остыл быстрее, чем я успела его выпить, а телефон зазвонил быстрее, чем остыл кофе.

– Аленушка, доброе утро, – голос у Виктора всегда был таким, будто он звонит поздравить с праздником, даже когда речь идет о судебных бумагах. – Я подумал, может, встретимся на неделе? Обсудим квартиру спокойно, без юристов. Между нами же не было ничего криминального, зачем эта бюрократия?

– Виктор, все обсуждается через юристов. Мы так договаривались в прошлый раз.

– Мы договаривались в прошлый раз, что ты подумаешь. Ты подумала?

Посмотрела на кружку с остывшим кофе и подумала о том, что «подумать» в его словаре означает «согласиться со мной, просто чуть позже». За девять лет брака я выучила этот язык назубок, жаль, что выучить это не значит разлюбить на него отвечать раздражением каждый раз заново.

– Через юристов, Виктор. Вопрос закрыт, и мне нужно на прием, – сбросила звонок раньше, чем пока еще не бывший муж успел вставить еще одну фразу, начинающуюся с «между нами же».

Прикусила губу до боли. Заметила это за собой уже постфактум, привычка, въевшаяся настолько, что срабатывает быстрее осознания. С Виктором спорить было дороже, чем молчать, вот тело и научилось молчать раньше головы. Полтора года прошло, а рефлекс остался, будто выключатель, который забыли демонтировать вместе с проводкой.

На работе меня встретила Маргарита с чашкой в одной руке и папкой в другой, что было редкое для нее утреннее равновесие сил.

– Новенький приехал вчера вечером, – сообщила она с порога, еще до «доброго утра». – Военный, спецназ. Трудный, злой, но красавчик. Все, как мы любим.

– Мы?

– Я люблю, ты делаешь вид, что не любишь. Я уважаю твою позицию, хоть и не разделяю.

Она положила папку на стол с торжественным видом, словно вручала мне орден, а не медкарту.

– Рахимов Рамиль Тимурович, сорок три года, – прочитала я вслух, привычно скользя взглядом по строчкам. Контузия, посттравматическое расстройство адаптации, рекомендованный курс кинезиотерапии. Обычная картина, ничего из ряда вон, кроме одной детали в самом верху анкеты, вписанной от руки.

Позывной: Гамлет.

Я моргнула и перечитала. Гамлет. Не Ястреб, не Шторм, не что-нибудь ожидаемо суровое, а датский принц с трагической рефлексией и монологом про «быть или не быть».

– Маргарита, ты это видела?

– Первое, что я увидела, – она наклонилась через мое плечо, глядя туда же. – Я уже минут десять пытаюсь придумать, кто из спецназовцев вообще читает Шекспира настолько внимательно, чтобы выбрать себе такое имя.

– Может, наоборот. Может, он его никогда не открывал, а позывной дали за нерешительность.

– Спецназовец с нерешительностью? – Маргарита фыркнула так, что чуть не пролила кофе на анкету нового пациента. – Алена, у меня муж двадцать лет ходит на рыбалку и до сих пор не решил, блесна или воблер, вот это нерешительность. А эти – они, по-моему, из тех людей, которые сначала стреляют, потом думают, было ли на это разрешение командования.

Я не смогла сдержать улыбку – впервые за все утро, что уже само по себе было маленьким достижением.

– Ладно, – сказала, закрывая папку, – прием в десять. Разберемся на месте.

– Разберись обязательно, – Маргарита выпрямилась и посмотрела на меня с выражением, которое я безошибочно читала за годы совместной работы: сейчас будет реплика, ради которой она вообще зашла. – И, кстати, я его видела вчера вечером в столовой.

– И как впечатление?

– Впечатление такое, что если Гамлет выглядит вот так, то я готова пересмотреть все школьное отношение к классике.

– Маргарита.

– Что? Я про литературу, – она невинно повела плечами и удалилась с чашкой, оставив меня наедине с папкой и предчувствием, что утро только начинается.

Прием был назначен на десять, и он пришел ровно в десять – не раньше, не позже, с военной пунктуальностью, которая у одних пациентов выдает железную дисциплину, а у других – попытку контролировать хоть что-то в жизни, где почти все вышло из-под контроля.

Мужчина вошел, огляделся коротким профессиональным взглядом, привычка, знакомая мне по десяткам таких же пациентов, сел напротив, не дожидаясь приглашения.

Высокий, плотный, с тяжелой размеренностью движений, что появляется у людей, привыкших нести вес снаряжения на себе. Взгляд прямой, без желания понравиться.

Я привыкла к таким лицам, они читаются как карта: сплошные укрепленные позиции, ни одного открытого участка.

– Рахимов, – представился коротко.

– Алена Дмитриевна, кинезиотерапевт. Как самочувствие?

– Нормально.

Классический ответ, классическая же за ним пустота.

Сделала пометку в карте и продолжила стандартный опрос: сон, головные боли, координация, – получая в ответ ровно столько слов, сколько требовалось, ни одним больше.

Он смотрел куда-то мимо меня – в окно, на сосны – все время, пока я говорила, и это меня не задевало. Я видела такую защиту у десятков мужчин его склада. Задевало другое: неожиданное, почти детское любопытство, засевшее где-то на периферии сознания с самого утра.

Не удержалась. Отложила ручку и спросила, будто между делом, почти без паузы после предыдущего вопроса про сон:

– А почему Гамлет?

Рамиль впервые посмотрел на меня за весь прием по-настоящему, не мимо и не сквозь. И на долю секунды, буквально на мгновение, что-то дрогнуло в его лице. Не мимика, а именно голос, он начал произносить фразу и споткнулся, будто наступил на невидимую ступеньку.

– Д-долгая история, – сказал и тут же, будто перезагрузившись, повторил ровно, без единого следа заминки: – Долгая история.

Не стала переспрашивать, хотя очень хотелось. Профессиональная выдержка взяла верх над любопытством – на этот раз.