Читать онлайн Максим Маклюк - ЗАРЯ. Путь от службы по призыву до СВО

Максим Маклюк

Заря

Посвящается светлой памяти моим товарищам Воронову Алексею и Великоиваненко Кириллу.

Покойтесь с миром.

Мы вас помним.

После окончания Азовского гуманитарно-технического колледжа я был призван на срочную - в двадцать лет, с дипломом в кармане и полной головой романтики.

Юный, наивный, с деревенскими задатками, я представлял службу так, как её показывают в кино: сапоги начищены, плечи развёрнуты, где-то за горизонтом - приключения, геройство и новая жизнь. Мне и в голову не приходило, что армия сначала отнимет у меня всё, к чему я привык, и только потом, если повезёт, что-то даст.

Для деревенского парня служба - один из немногих люков наружу. Я это понял не из книжек. Я родился и вырос там, где всё вокруг - и люди, и дома, и сама земля - тянет вниз, в болото, и держит плотно, без шанса всплыть.

Только свой поймёт, что такое деревенское уныние. Не то уныние, о котором пишут в стихах, а то, что начинается в пять утра, когда отец ставит тебя на ноги, потому что сено не ждёт. Домашнее хозяйство, сенокос, зерно, огород, заготовка дров - работа, у которой нет конца и нет начала. Из года в год, изо дня в день одно и то же, как заезженная пластинка. Самые настоящие крысиные бега - только бежишь не за карьерой, а за тем, чтобы успеть до дождя.

Помню, как в детстве таскал бидоны с водой от колонки - тяжело, руки в мозолях, а отец говорил: «Привыкай, пригодится». Тогда я не понимал, о чём он. Теперь понимаю.

Ещё до того, как моя нога пересекла порог военкомата, я твёрдо решил: подпишу контракт, переведусь куда-нибудь к морю, начну другую жизнь. Как же я тогда ошибался.

Скажу только, что спустя долгих восемь лет мечта сбылась. Но это будет совсем другая история, и в этот сюжет она не войдёт.

Весенний призыв

24 апреля 2016 года мне пришло долгожданное уведомление: явиться в районный военкомат за военным билетом и дальше - к месту службы.

До этого дня я жил как в тумане. Помню, как за неделю до повестки мы с отцом строили навес - каждый день с пяти утра и до семи, потом он уезжал на работу. Я держал доски, подавал гвозди, и мы разговаривали. Обо всём и ни о чём: про соседей, про погоду, про то, что в этом году сено будет хорошее. Отец рассказывал, как сам служил, как ему было тяжело первые месяцы, как он потом привык. Я слушал и понимал: он не просто говорит - он готовит меня. Один раз, когда мы присели перекурить, он сказал: «Там не геройствуй. Просто служи». Я кивнул. Больше мы к этому не возвращались, но я запомнил.

С собой я взял немного: старый кнопочный телефон и пять тысяч рублей. Всё. Никаких сумок, никаких сборов - я знал, что в армии всё выдадут, а лишнее только мешает.

Проводы вышли классические, какие бывают у любого деревенского парня. Только к алкоголю я всегда относился скептически, и вопреки всем «традициям» прибыл в военкомат поутру трезвым, опрятным и лысым. Помню, как мать в последний раз поправила мне воротник - будто мне было десять, - и как отец молча пожал руку. Крепче, чем обычно. Я тогда не придал этому значения, а сейчас думаю: он, наверное, всё понимал лучше меня.

У меня огромная семья, и на тот момент было много друзей. Они приехали провожать и заполонили всю площадь перед зданием военкомата - шумная, разноцветная толпа, в которой я вдруг почувствовал себя меньше, чем был. Кто-то шутил, кто-то хлопал по плечу, кто-то совал сигареты, будто в армии их не будет. Я стоял и улыбался, а внутри было пусто и тихо, как перед грозой.

Вместе со мной призывались ещё двое. К ним приехали только родители - стояли в стороне, тихие, как на похоронах. Эти ребята потом станут моими товарищами, но лишь на время службы. Дальше судьба разведёт нас кардинально, по разные стороны. Тогда я этого ещё не знал. Тогда я вообще ничего не знал.

После недолгого прощания я вошёл внутрь. Огромная дверь захлопнулась за спиной с металлическим лязгом - и в этот момент на меня навалилась такая тоска, что я на секунду остановился посреди коридора. В дальнейшем это чувство только усиливалось и стало неотъемлемой частью службы. Я научился его контролировать - и это немало важно, потому что тоска коварна: обостряется и толкает на необдуманные поступки.

Если вам интересно, что происходит за дверьми военкомата, - ничего необычного. Обыкновенная бюрократия: одни документы обмениваются на другие, и вы из призывника превращаетесь в военнослужащего. Всё. Военком запугивает особо активных чисткой туалета или физическими упражнениями, но на данном этапе эти угрозы ничего из себя не представляют.

Помню, как сидел в коридоре на низкой скамейке и смотрел на людей вокруг. Кто-то нервно курил в сторонке, кто-то пытался шутить, кто-то молчал, уставившись в пол. Все мы были здесь по одной причине, но каждый - со своей историей. Я тогда впервые подумал: а сколько нас таких по всей стране? Сколько парней сейчас вот так же сидят в коридорах военкоматов и ждут своей очереди?

Нас вывели на задний двор и позволили вдоволь накуриться табака. Там я и познакомился с Владом и Кириллом. Очень неприятными на первый взгляд личностями. И на второй взгляд тоже.

- Ты откуда? - спросил Влад, щурясь сквозь дым.

- С района, - ответил я.

- Все мы с района, - усмехнулся Кирилл. - А конкретнее?

- Далеко. Тебе не поможет.

- А мне и не надо, чтобы помогало, - Кирилл затянулся и выдохнул в сторону. - Мне надо, чтобы в армии не трогали. А для этого свои нужны.

Влад и Кирилл были давно знакомы и жили на одном районе. Самые обычные подростки - без больших целей и без царя в голове.

На тот момент у меня не было выбора, кроме как вступить в их компанию: в армии землячество - полезная штука, способствующая более комфортному прохождению службы. Я это понимал, но всё равно внутри что-то сопротивлялось. Я смотрел на них и думал: неужели это теперь мои товарищи? Неужели я буду с ними служить, есть из одного котла, спать в одной казарме?

Как оказалось, именно так и будет. Но об этом - позже.

А тогда мы стояли на заднем дворе военкомата, курили, и над нами было серое апрельское небо. Где-то вдалеке гудела машина, кто-то из ребят смеялся, кто-то у крыльца прощался с матерью. И я думал о том, что через несколько минут сяду в автобус и уеду в неизвестность. Что ждёт меня там - я не знал. Но что-то подсказывало: назад я вернусь другим человеком.

Уже потом, когда я закончил черновую версию этого рассказа, до меня дошли новости, что Кирилл погиб. Ему было двадцать семь.

Распределительный пункт

На старой газели около восьми утра мы покинули серые ворота военкомата. Мои товарищи по старой традиции закидали нас монетками, гравием и цветами из клумбы. Соглашусь: обычай дикий. Монетки летели в стекло, гравий - по бортам, цветы - просто так, наугад. Кто-то из ребят поймал монетку и засмеялся, кто-то выругался, когда гравий попал в плечо. А газель уже разворачивалась, и ворота военкомата медленно уходили назад, уменьшались, пока не превратились в серое пятно в зеркале.

Дальше - долгая дорога в Краснодар, до распределительного пункта. Распределитель на местном языке назывался «девятка». Почему - не знаю. Может, потому что номер такой, может, ещё почему. Тогда было не до этимологии.

Я сидел у окна и смотрел, как за стеклом проплывают поля, посадки, редкие деревни. Всё это было мне знакомо до последней кочки, и в то же время казалось чужим - будто я смотрел на свою жизнь со стороны и понимал, что она уже не моя. Где-то там, за горизонтом, начиналось что-то другое. Что именно - я не знал.

Девятка казалась местом диким, агрессивным, враждебным - но только пока там находишься. Позже, уже на службе, я понял, что распределитель при всём его несовершенстве был весьма неплох собой. Но это понимание пришло потом, а тогда я стоял перед воротами и чувствовал себя так, будто попал в другой мир.

Если вы вовсе далеки от армии, то вкратце: распределитель - это место, куда свозят молодое пополнение с краевых районов, а после приезжают «покупатели» и сопровождают вас до дальнейшего места службы. Как правило, вы до последнего не знаете, в какие войска и в какой город попадёте - и попадут ли туда же ваши новоиспечённые товарищи.

Первым делом нас завели в ангар, где стоял огромный пластиковый бак. Мы поставили свои вещи в линейку и отошли на несколько метров назад. Каждую сумку беспощадно потрошили хищные сержанты, забирая всё, что не проходило по критериям.

- Это что? - сержант поднял над баком чей-то дезодорант. - Жидкость. Не положено.

- Так это же не пить, - попытался объяснить парень.

- Разговорчивый? - сержант посмотрел на него так, что тот стал молчаливым.

Из вещей летело всё: скоропортящиеся продукты, посуда, алкоголь, любая подозрительная жидкость, лекарства, ингаляторы, спреи, капли, полотенца, обувь, одежда, ремни, парфюм и даже ватные палочки. Ножницы, швейные иглы, нитки. Тех, у кого находили ножи, кастеты, лезвия и тому подобное, сразу уводили в неизвестном направлении.

Я стоял и смотрел на этот конвейер, и во мне что-то сжималось. У меня с собой не было ни сумки, ни вещей - только паспорт, в котором лежали пять тысяч рублей, и старый кнопочный телефон в кармане. Когда очередь дошла до меня, сержант посмотрел на мои пустые руки и спросил:

- А вещи где?

- Нет вещей, - ответил я.

Он хмыкнул, оглядел меня с ног до головы и пошёл дальше. Я выдохнул.

Одному богу известно, сколько времени вы проведёте в распределительном пункте: одних забирают сразу, других держат несколько дней. Я просидел там четверо суток.

Не знаю, как сейчас, но на тот момент не было возможности искупаться, и весь досуг заключался в сидении в уличной курилке - месте, где начинают курить огромное количество ребят. Я не был исключением. До армии я курил мало, а там - закурил по-настоящему. Не от удовольствия, а от нечего делать. Сидишь, смотришь на дым, слушаешь разговоры - и время идёт быстрее.

В курилке я познакомился с половиной будущей роты. Ночью, в дыму, под тусклой лампой, парень из соседнего района рассказывал, как его провожала вся улица, а он до сих пор не знает, куда попадёт. Мы все тогда не знали. Кто-то спал на лавке, кто-то играл в карты, кто-то просто молчал, уставившись в стену. И в этом молчании было больше правды, чем в любых разговорах.

На третий день нас повели в актовый зал - сделать памятное фото. Грязный, вонючий, с щетиной, в кителе «универсального размера» с липучками на спине для быстрого одевания. Процедура мало кому нравилась, но я насладился возможностью сорок минут посидеть в мягких бархатных креслах - такие были во всех сельских клубах. Я закрыл глаза и на секунду представил, что я не в армии, а в детстве, в клубе, где показывают кино. Потом открыл - и увидел перед собой фотографа с аппаратом и очередь таких же, как я.

На четвёртые сутки выдали военную форму, офисного образца. Кому интересно - посмотрите в интернете, как она выглядит, и пусть вас не смущает слово «офисная»: почему она так называется, я не знаю до сих пор. Знаю только, что это самая ужасная форма, которую мне приходилось носить. Она не дышит летом, не греет зимой, марается, выцветает, рвётся и мнётся. Пахнет складом и колется так, что чешется всё, что можно. Самое то для полевой службы и копания окопов.

На пункте нужно будет заново пройти контрольную медкомиссию, и есть небольшая вероятность, что кого-то признают негодным - и на этом служба закончится. Тем, кто всё же пройдёт комиссию успешно, желаю терпения.