Читать онлайн Денис Старый - Завет Петра 12. Царьград

Петербург

13 ноября 1726 года

Химическая лаборатория Императорской Академии, расположившаяся в новом крыле на Васильевском острове, не имела аналогов в мире. Это была не темная алхимическая пещера, пропахшая серой и мистикой, а храм зарождающейся точной науки.

То, сколько потребовалось денег для того, чтобы ее создать... Линкор! Целый линейный корабль можно было бы построить. Но только может ли один корабль, пусть бы и лучший в мире, сравниться с тем, на что способна наука химия, если она только будет продвигаться нужными людьми.

Высокие сводчатые окна заливали светом длинные столы из мореного дуба, покрытые для стойкости свинцовыми листами. Здесь не было пыльных фолиантов с заклинаниями. Вместо них — идеальная чистота и строгая система. Под потолком тянулись невиданные для Европы жестяные короба принудительной вытяжки, проект которых набросал лично Император. На столах блестело венецианское и богемское стекло: реторты, колбы, змеевики охлаждения. В стеклянных шкафах покоились точнейшие аналитические весы, способные уловить вес пылинки, и тигли из платины — металла, который по указу государя начали тайно добывать на Урале. Термометры, микроскопы, стетоскопы, манометры...

И нет жабьих ножек, сушенных змей. Все же время алхимии уходит, а наука химия занимает свое достойное место среди прочих.

В этот день в лаборатории находились трое.

Граф Яков Вилимович Брюс, постаревший, но сохранивший острый, проницательный ум, сидел в кресле, опираясь подбородком на трость. Он выступал здесь оком государевым и главным куратором. Смотрел, а если уж быть честным, то чаще спал в стуле, когда творилось волшебство... наука.

Над столом колдовал Иоганн Конрад Диппель — доктор медицины, химик, человек скандальный, изгнанный из половины стран Европы, но выкупленный русским Императором за вес золота. Диппель в кожаном фартуке, с растрепанными седыми волосами, ворчал что-то на смеси латыни и немецкого, аккуратно перенося щипцами крошечный медный колпачок.

Он постоянно бурчал и адъюнкты, которые приходили к нему на учебу и стажировку прозвали профессора и академика Императорской Академии наук “Бур-бур”.

А рядом с ним, затаив дыхание, стоял рослый, широкоплечий юноша лет пятнадцати. Русые волосы стянуты в простой хвост, глаза горят фанатичным огнем познания. Михайло Ломоносов, сын холмогорского рыбака, вырванный из безвестности специальным указом по поиску «отроков, к наукам зело склонных».

Ломоносов ходил к Диппелю после того, как отрабатывал на заводе. Нартов разрешал своему лучшему ученику постигать науки. Ну как Нартов... Он говорил, что разрешает, а ведь это была воля самого государя.

— Осторожнее, герр Диппель, — не выдержал юный Михайло, подаваясь вперед. — Кристаллы сухие. Вчера, когда влаги было больше, состав вел себя смирно. Но сейчас от малейшего трения может случиться конфузия.

— Не учи ученого, юноша! Иди свои конструкты собирай! Инженер... На кой черт ты мне тут сдался. Еще и на немецком несносно плохо говоришь, — огрызнулся Диппель, не отрывая взгляда от пинцета.

— Бур-бур! – огрызнулся Ломоносов.

— Что?

— Ничего, герр академик. Готов слушать брань вашу и дале, как угодно. Только не отлучайте от науки! Мы же уже рядом с открытием по государеву наказу.

— Мы? Несносный ломатель носов! Я! – сказал Диппель и горделиво подбоченился. – Я работал с едкими кислотами и ртутью, когда ты еще пешком под стол ходил. Флогистон в этом сером порошке спит крайне беспокойно. Император поставил задачу: огонь должен рождаться не от искры кремня, а от удара. И мы это сделали.

Брюс глухо кашлянул.

— Вот и разбудили господина Брюса! – прошипел Диппель.

— Меньше слов, доктор Диппель, – тут же разразился показным гневом Брюс, который и не заметил, что более часа проспал. – Государь ждет результатов. Кремень в дожде и сырости дает осечки. Армия, чьи ружья будут стрелять в любой ливень, завоюет мир. Вы уверены в этом вашем... гремучем порошке?

— Я уверен в химии, граф, — гордо ответил немец. — Мы соединили то, что указал Его Величество в своих... м-м... весьма странных, но гениальных набросках. «Крепкая водка», винный спирт и живое серебро. Ох и намучились мы с очисткой! Но юный варвар, чья фамилия... ломатель носов, — Диппель кивнул на Ломоносова, — предложил пропустить газ через водяной затвор, что уберегло нас от отравления и взрыва.

Ломоносов просиял, но тут же нахмурился.

— Никакого флогистона там нет, господин Диппель. Я же показывал вам расчеты на весах! Масса не исчезает и не берется из ниоткуда. В этой соли просто заперта сила расширения воздуха, которая высвобождается от сжатия, – сказал Михайло.

— Ересь! — отмахнулся Диппель. — Но ересь, которая почему-то работает.

Немец, наконец, установил крошечный медный стаканчик — капсюль — на специальную стальную наковальню. Внутри капсюля, запечатанная капелькой лака, таилась микроскопическая порция нового вещества — гремучей ртути.

Брюс подался вперед, забыв про больную спину. Это был момент истины. Недели расчетов, десятки лопнувших колб, пара легких ожогов и бессонные ночи. Если это сработает, мушкеты с их капризными замками, пороховыми полками и кремневыми камнями навсегда уйдут в прошлое.

Над наковальней был закреплен стальной боек на пружине — точная копия ружейного курка, только направленная вертикально вниз.

— Все наденьте стеклянные очки! — скомандовал Диппель. — Михайло, тяни за шнур, несносный ты ученик!

Ломоносов нацепил на нос тяжелые защитные консервы из толстого стекла, взялся за кожаный шнурок, взводящий пружину, и посмотрел на Брюса. Граф кивнул.

Юноша резко дернул шнур. Стальной курок сорвался с шептала. Он ударил по медному колпачку с невероятной скоростью.

— Хрясь!

Звук был таким резким, хлестким и оглушительным, что Брюс инстинктивно вжал голову в плечи. Это был не шипящий хлопок пороха, а сухой, режущий слух удар кнута. Ослепительная сине-желтая вспышка на долю секунды озарила наковальню, и тут же к потолку взвилось плотное колечко сизого дыма. Медный колпачок развернуло розочкой, а на стальной плите осталось черное пятно гари.

В лаборатории повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как в трубах вытяжки гудит ветер.

— Святый Боже... — выдохнул Ломоносов, стягивая очки. Его лицо было бледным, но в глазах плясал абсолютный, чистый восторг. — Сработало! Без огня! Без искры! Один только удар!

Диппель рассмеялся — хрипло, безумно, как человек, только что ухвативший Бога за бороду.

— Мы сделали это, граф! — закричал он, размахивая пинцетом. — Химический огонь! Вы видели эту вспышку? Она прожжет любой заряд! Дайте мне закрытую трубку, дайте порох, и этот капсюль воспламенит его даже под водой!

Яков Брюс медленно поднялся. Он подошел к столу, снял перчатку и осторожно потрогал закопченную сталь наковальни. Металл был горячим. Старый полководец, видевший Нарву и Полтаву, смотрел на разорванный медный колпачок, но видел совершенно иное.

Он видел линии русской пехоты под проливным дождем. Видел, как враг в панике опускает свои бесполезные, отсыревшие кремневые ружья. А русские полки, оснащенные новыми замками с этими крошечными медными шапочками, дают слитный, сокрушительный залп, не обращая внимания на непогоду.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили, господа? — тихо, с благоговением произнес Брюс. — Вы сегодня не просто смешали реактивы. Вы сегодня отменили половину правил войны.

— И это только начало, Яков Вилимович! — Ломоносов чуть ли не прыгал на месте от распирающей его энергии. — Если государь был прав в этом, значит, и его теория о сжатом паре верна! Дайте мне доступ к литейным печам Демидова, и я докажу, что...

— Тише, тише, неугомонный, — Брюс позволил себе скупую улыбку и положил руку на плечо юноши. — Всему свое время. Сначала — капсюль.

И что за слово-то такое? Кто придумал?

— Государь! – в унисон сказали Ломоносов и граф Брюс.

Граф повернулся к Диппелю.

— Доктор. Пишите отчет Императору. Немедленно. Формулу и технологию очистки зашифровать личным кодом государя. Михайло, прибери стол. С завтрашнего дня мы переходим к испытаниям на ружейных стволах. И да... — Брюс хитро прищурился. — Я распоряжусь, чтобы вам обоим выписали из казны премию. Такую, чтобы хватило на покупку небольшого поместья. Вы заслужили. Не зря государь распорядился наделать железных патронов... Вот как знает наперед наш Император. Как Богородица ему шепчет, как должно быть для Отечества.

Все трое перекрестились.

— Все господа. Неча мне с вами... Я на доклад к императору, – сказал граф.

— А я? – возмущенно спросил Диппель.

— Я ответственный, мне и ходить! Не переживай ты, укажу, как есть. Ты все изобрел. Я же только бдил неусыпно.

— Ага... бдил он! Спал! – пробурчал Ломоносов. – А как же я?

— А ты... ты нынче же думай, как ладить много гремучей ртути, Михайло. И чтобы от меня ни к кому!

— Так бранитеся же всегда. А тут ни к кому...

Диппель нахмурился, вспоминая русскую приказку.

— Кто кого чубит, тот того любит! – сказал он с жутким акцентом.

— Вы мне что? – спросил граф Брюс, находясь у выхода.

— Нет, ваше сиятельство,– поклонился Диппель.

Когда за Брюсом закрылась тяжелая дубовая дверь, Диппель и Ломоносов переглянулись. Старый циничный немец и юный русский самородок. Между ними была пропасть в возрасте, опыте и взглядах на химию. Но сейчас они оба улыбались одинаковыми улыбками людей, шагнувших за горизонт возможного.

— Ну что, варвар? — хмыкнул Диппель, снимая фартук. — Заложим новую партию? Только в этот раз температуру будем держать строже. — Обязательно, господин доктор, — кивнул Михайло, бережно подбирая раскуроченный медный капсюль и пряча его в карман на счастье. — Только чур, водяной затвор собираю я. Иначе вы нас тут точно на воздух поднимете со своим флогистоном!

***

Петербург.

15 ноября 1726 года.

Середина ноября 1726 года выдалась в Петербурге на редкость суровой. Свинцовые воды Невы уже сковало льдом, а колючий балтийский ветер швырял в высокие окна Нового Зимнего дворца пригоршни сухого снега. Однако в грандиозном Тронном зале, освещенном тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, царила удушливая жара от натопленных изразцовых печей и дыхания сотен людей.

Здесь собрался весь цвет Империи, иностранный дипломатический корпус и высший генералитет. Все ждали беспрецедентного события.

Двустворчатые дубовые двери распахнулись, и церемониймейстер трижды ударил в пол тяжелым жезлом.

— Светлейший князь Ижорский, Александр Данилович Меншиков! — разнесся под сводами его зычный голос. — И Его Величество шахиншах Персии, Тахмасп Второй!

По залу прокатился приглушенный гул. Никто не ожидал возвращение опального Меншикова. Уж тем более, что я верну ему все титулы. А вернул! И даже газеты разродятся статьями, почему. Чтобы всем было понятно, что я не эмоциями живу, а рационально. Пусть хоть кто сделает для России столько, как Данилыч за последний год!

Он Иран и Среднюю Азию под мою руку привел. А если еще и с Амуром удастся... Ну не хотят пока китайцы идти на переговоры. Запрашивали мы, чтобы спокойно, дипломатией договориться, найти кому взятки дать, например.

А пока Александр Данилович, в расшитом золотом мундире, увешанный орденами так, что слепило глаза, вышагивал по ковровой дорожке с видом триумфатора, шествовал и смотрелся гордо. Он выполнил приказ. Он привез в Петербург правителя древнего Ирана.