Заветное - страница 2

«Пять лет», — подумал Николай.

Он бросил рюкзак на пол, сел на скрипнувший стул и закрыл лицо руками. Он чувствовал, что эта деревня не отпустит его просто так. Он еще не знал, что эти пять лет станут не сроком наказания, а временем пророчества. И что он приехал сюда не учить детей истории, а стать частью истории, которая никогда не заканчивалась.

ГЛАВА 2: ХОЗЯИН ДОМА

Первое, что он сделал, — медленно, заставляя себя дышать ровно, обошёл дом. Это было не просто любопытство. Это была отчаянная попытка вернуть контроль над ситуацией, заглушить нарастающее чувство тревоги. Историк привык изучать источники, и сейчас единственным доступным ему источником был этот дом. Он ходил из угла в угол, касаясь рукой стен, проводя пальцами по пыльным поверхностям, словно пытаясь нащупать невидимые трещины в реальности.

Внутри было чисто, почти стерильно, но эта чистота казалась неестественной, словно кто-то наводил порядок в спешке, стараясь скрыть следы прошлого. Мебель стояла ровно, половицы не скрипели, но воздух... Воздух был густым, вязким, как сироп. Запах мёда был настолько сильным, что кружилась голова. Он не просто пах — он давил на виски, проникал в лёгкие, оседал на языке сладковатым привкусом, от которого хотелось прополоскать рот. Николаю пришлось открыть форточку, чтобы глотнуть свежего воздуха, но и там, снаружи, пахло тем же самым — цветущими травами, воском и ульями. Запах был везде. Он был частью этого места.

На стенах висели фотографии. Николай подошёл ближе, вглядываясь в выцветшие снимки, стараясь найти в них хоть что-то обыденное. Вот старик с длинной, почти что сказочной бородой, улыбающийся на фоне ульев. Дедушка Матвей. Его лицо было добрым, морщинистым, но глаза... глаза смотрели с фотографии слишком внимательно, словно старик всё ещё наблюдал за своим домом, за своим гостем. Рядом висели снимки людей в старинных одеждах — камзолы, кринолины, лица, размытые временем и выцветшей бумагой. Они стояли на фоне той самой усадьбы, которую Николай видел только в архивах. А ниже — странные рисунки. Детские, неумелые, но с какими-то неправильными пропорциями. У нарисованных человечков были слишком длинные руки, слишком большие глаза и тени, которые тянулись за ними, словно живые. Тени отделялись от ног и ползли по бумаге.

Николай unpacked, разложил вещи. Каждое движение давалось с трудом, словно воздух сопротивлялся его вторжению. Он приготовил себе чай на старой печи, чиркнув спичкой. Огонь вспыхнул неохотно, но всё же занялся, наполнив комнату тихим потрескиванием и запахом дыма. За окном начало темнеть — в деревне сумерки наступают быстро, словно кто-то выключает свет. Небо из серого стало чернильным за считанные минуты, и тьма за окном казалась плотной, осязаемой.

Он сидел за столом, листая блокнот с планами уроков, пытаясь вернуться в привычную колею. «Реформы Петра I. Эпоха дворцовых переворотов». Слова расплывались перед глазами. Он думал о пяти годах, которые ему предстояло здесь провести. Пять лет в этом доме, с этими фотографиями, с этим запахом, с этими тенями на детских рисунках. Он пытался убедить себя, что это просто провинциальная экзотика, что он привыкнет. Но внутренний голос шептал обратное.

И тут он услышал это.

Мяуканье.

Обычное, вроде бы, кошачье мяуканье. Но было в нём что-то... неправильное. Слишком низкое, слишком осознанное. Оно не просило еды и не требовало ласки. Оно звучало как вопрос, заданный на незнакомом языке, но понятный на уровне инстинктов, древних, как сам страх.