Читать онлайн Мурат Карадениз - Зеркало Распутина

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ. «Кровь на зеркале»

Время:17 декабря 1916 года, 23:30

Место:Петроград, дворец Юсуповых на Мойке, 94

1916 | Феликс Юсупов

В подвале пахло сыростью и старым вином.

Феликс Юсупов поправил воротник сорочки — душный, крахмальный, он врезался в шею, — и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Распутин опаздывал на двадцать минут, и это было хорошо. Феликс успел выпить три пальца коньяку, стоя у дубового стола, где под салфетками лежали пирожные.

Он посмотрел на них.

Маленькие, изящные, с розовой помадкой. Те самые, которые заказал у Клемма. В каждый было всыпано столько цианистого калия, что хватило бы на роту солдат. Феликс сам размешивал порошок в креме. У него дрожали руки, но он справился.

Он должен был справиться.

Из-за стены доносились голоса — Дмитрий и Пуришкевич ждали наверху. Пуришкевич, старый дурак, предлагал просто застрелить Григория при входе. Но Феликс хотел красиво. По-английски. Он читал про отравления при дворах Ренессанса — Медичи, Борджиа. Он хотел, чтобы Распутин уснул с улыбкой на лице. Чтобы всё было тихо и прилично.

Но цианид не брал старца.

Феликс проверил это неделю назад — дал попробовать то же пирожное собаке. Пёс умер через три минуты. А Распутин в прошлый раз съел три штуки и только расцвёл. Феликс тогда уверил себя: подсыпал мало. Сегодня он всыпал вдесятеро.

Он ждал.

Шаги на лестнице. Тяжёлые, скрипучие. Феликс выпрямился, изобразил на лице радушие.

Дверь открылась.

Распутин вошёл, стряхивая снег с шубы. Огромный, бородатый, пахнущий потом и какой-то сладкой травой. Глаза — странные, острые, даже в полумраке подвала они блестели по-кошачьи.

— Феликс, Феликс, — голос низкий, тягучий. — Зачем звал в такую ночь? Дома-то жена ждёт, детки…

— Григорий Ефимович, — Феликс указал на кресло у камина. — Я хотел показать вам одну вещь. Редкую.

Он надеялся, что голос звучит ровно. На самом деле внутри всё дрожало.

Распутин крякнул, сел. Сразу потянулся к пирожным — взял одно, надкусил, зажмурился от удовольствия. «Эх, хороши». Феликс смотрел, как шевелятся его челюсти. Ждал. В горле пересохло.

Распутин съел первое — ничего.

Второе — улыбнулся.

Третье — крякнул и полез за платком вытереть усы.

Четвёртое…

Феликс перестал считать.

Он смотрел на старца в ужасе. Тот сидел румяный, довольный, посасывал зубочистку, разглядывал винные бутылки на полках. Спросил: «Чего ты такой бледный, Феликс? Не болен ли?»

— Нет, — выдавил Феликс. — Я… я сейчас.

Он вышел в соседнюю комнату, где за массивным дубовым шкафом лежал револьвер. Руки тряслись так, что он выронил его один раз, потом второй. Поднял. Проверил барабан — пять патронов.

Вошёл обратно.

Распутин сидел к нему спиной, наклонившись к огню. Феликс поднял револьвер. Целился в затылок. Пальцы на спусковом крючке — лёд.

— Григорий Ефимович, — сказал он.

Старец обернулся. Улыбнулся — открыто, по-детски.

Феликс выстрелил.

Грохот в подвале показался оглушительным. Распутин дёрнулся — что-то крикнул — и рухнул лицом вниз, прямо на ковёр. Тёмная кровь потекла по медвежьей шкуре.

Феликс опустил револьвер. Дыхание не выравнивалось.

— Вот и всё, — прошептал он. — Вот и всё.

Он наклонился. Перевернул тело. Распутин лежал с открытыми глазами — мёртвыми, стеклянными. Феликс перекрестился по привычке.

В этот момент Григорий открыл рот и выдохнул:

— Феликс…

Феликс отшатнулся, споткнулся о кресло, упал на спину. Распутин приподнялся на локтях — пуля вошла в лоб, но он не был мёртв. Он смотрел на Феликса. Кровь текла по лицу, но он улыбался.

— Феликс, Феликс… — голос был шёпотом, хриплым. — Завтра… смотри в зеркало…

И он протянул руку.

Феликс закричал. Не по-мужски, тонко. Распутин тянулся к старинному зеркалу в серебряной раме, что висело между бутылками коньяка. Кровавая ладонь коснулась стекла — и осталась на нём отпечатком. Чётким, пять пальцев, полосы на ладони.

Феликс вскочил. Схватил револьвер. Выстрелил ещё раз — в упор, в висок. Распутин дёрнулся и затих окончательно.

Секунду Феликс стоял, тяжело дыша. Потом бросил оружие и кинулся к лестнице — звать Дмитрия и Пуришкевича.

Они спустились через минуту. Дмитрий был бледен, Пуришкевич — зол. Осмотрели тело. Пуришкевич сказал: «Я ж говорил — стрелять сразу». Феликс не слушал. Он подошёл к зеркалу, достал платок, начал стирать кровавый отпечаток.

Платком — стёр. Отпечаток проступил снова.

Он тёр тканью, потом рукавом, потом подолом сюртука — без толку. Пять пальцев глядели на него со стекла. Феликс отступил, уронил платок.

— Что с тобой? — спросил Дмитрий.

— Зеркало… — выдохнул Феликс. — Оно не стирается.

Дмитрий посмотрел. Пожал плечами — ничего не понял. «Врёшь, наверное. Протри сильнее». Но Феликс уже не слышал.

— Заверните тело, — сказал он глухо. — И позовите Ивана.

Через полчаса Иван Горич, старый слуга, стоял перед ним в подвале. Ноги у него дрожали. Он смотрел на свёрток на полу — видно было, что угадал что к чему, но спросить не смел.

Феликс указал на зеркало.

— Убери это. В подвал. Замуруй в стене, чтобы никто не нашёл. Никто, слышишь?

— Слышу, барин, — голос Ивана был едва слышен.

— И никому ни слова. Ни жене, ни попу. Забудешь.

— Забуду, — кивнул Иван. — А если спросят?

Феликс посмотрел на зеркало. Отпечаток всё ещё горел на стекле.

— Скажешь, что не было никакого зеркала.

Он развернулся и вышел из подвала.

За спиной Иван Горич начал возиться с креплениями.

ЧАСТЬ I. «БЛОКАДНОЕ ЗЕРКАЛО»

Глава 1. «Фрейлина из подвала»

Время:19 января 1943 года, 14:00

Место:Ленинград, набережная Мойки, коммунальная квартира

Блокада | Алексей Ухтомский

После прорыва блокады в городе наступило странное, хрупкое затишье. Ладожский лёд ещё держал дорогу жизни, но немцы отошли — недалеко, на считаные километры, но дышать стало легче. Алексей Ухтомский получил это дело в четырнадцать ноль-ноль, когда в кабинет Смольного вбежал запыхавшийся дежурный с известием о трупе.

— В бывшем Юсуповском дворце, — сказал дежурный. — На Мойке.

Алексей надел шинель. На улице было двадцать пять градусов мороза, но после декабря, когда столбик опускался до сорока, это казалось теплом. Он прошёл пешком — машины не дали, сказали «всё на фронт». Идти было около получаса. Набережная Мойки встретила его пустыми домами с выбитыми окнами, заколоченными фанерой. Снег лежал сугробами по пояс, кое-где виднелись тропинки, протоптанные до воды.

Дворец Юсуповых выглядел сиротливо. Когда-то здесь сверкали люстры, гремели балы, Феликс Юсупов водил гостей в подвал, где показывал «ту самую комнату». Теперь в парадных залах ютились коммуналки — по шесть-семь семей на этаж, с общими кухнями и сортирами во дворе. Война разметала жильцов: кто умер от голода, кто эвакуировался, кто ушёл на фронт. Пустые комнаты опечатывали, но воры всё равно лазали.

Алексей поднялся на второй этаж. У двери стоял патрульный — молодой, с обмороженными щеками, трясущийся от холода.

— Товарищ капитан, — козырнул он. — Там внутри. Я не трогал.

— Давно нашли?

— Соседка пришла хлеб просить, а она лежит. Часа два назад.

Алексей кивнул и вошёл.

Квартира была угловой, с тремя окнами на Мойку. Мебель старая, ещё с дореволюционными резными ножками, но ободранная, кое-где растопленная в буржуйке. В воздухе стоял запах смерти — сладковатый, тошнотворный, тот, который Алексей уже научился распознавать с первого вдоха.

Тело лежало посередине комнаты.

Женщина — на вид лет семидесяти, седая, худая до прозрачности, в чёрном платье с кружевным воротником — лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты, смотрят в потолок. Шея в синих и багровых полосах — её душили. Пальцы правой руки сломаны.

Рядом — осколки.

Алексей опустился на корточки. Зеркало в серебряной раме — рама погнута, но узнаваема, тонкой работы, с вензелями и цветочным орнаментом. Стекло разбито вдребезги, крупные куски валяются на полу, перемешанные с пылью и сором.

Но самое странное было на стене.

Над телом, на уровне головы, на выцветших обоях — отпечаток ладони. Кровавый, чёткий, все пять пальцев, с завитками на подушечках. Ладонь крупная, мужская, явно больше руки убитой.

Алексей достал блокнот, сделал набросок. Потом обошёл комнату.

— Кто соседи? — спросил он у патрульного.

— Две семьи съехали в сорок первом. Одна умерла от дистрофии в декабре. Остался только мужчина, но он исчез. Вчера ещё был, а сегодня нет.

— Фамилия?

— Не знаю. В картотеке не значится.

Алексей записал. Потом подошёл к окну. Во дворе дети возились в снегу — живые, худые, но живые. Играли в войнушку, кричали «ура!». Он отвернулся.

Он знал эту квартиру. Точнее, знал дом. В 1910-х здесь жили приближённые ко двору, а одна из комнат принадлежала фрейлине императрицы. Алексей не помнил имени, но что-то зацепилось в памяти. Когда он вернётся в Смольный, нужно поднять архивы.

— Вызовите санитаров, — сказал он патрульному. — И опросите всех, кто живёт в этом подъезде. Пусть даже дистрофики — пусть говорят, что видели и слышали.

— Слушаюсь.

Алексей ещё раз посмотрел на отпечаток. Потом наклонился к телу. В правой руке убитой — зажатый в сломанных пальцах — был маленький серебряный крест. Алексей осторожно вынул его. На оборотной стороне гравировка: «Ф.Ю. – А.О. 1916».

Он сунул крест в карман гимнастёрки.

Ф.Ю. — это мог быть только Феликс Юсупов.

А.О. — кто? Анна Оболенская? Александра Орлова?

Он поднялся, отряхнул колени. В дверях столкнулся с соседкой — маленькой старушкой в платке, которая заглядывала с коридора.

— Вы к ней? — спросила она шёпотом.

— Да. Вы что-то знаете?

— Баронесса, царство ей небесное, — старушка перекрестилась. — Она вчера всё говорила: «идёт, идёт, за мной пришёл». Я думала, бредит. А он и правда пришёл.

— Кто «он»?

Старушка посмотрела на него мутными глазами и прошептала:

— Распутин. Григорий Распутин. Она говорила, что он из зеркала смотрит. И что за ней пришёл.

— Вы видели убийцу?

— Нет, — она затрясла головой. — Но слышала шаги. Тяжёлые. Мужские. А потом стёкла звякнули, и всё. Я в чулан спряталась.

Алексей вздохнул и закрыл блокнот.

Дело обещало быть странным.

Он вышел на лестницу. Внизу, у парадного, стоял его ординарец — молодой лейтенант Семёнов, который ждал с папиросой.

— Что там, товарищ капитан? — спросил Семёнов.

— Старуху убили, — сказал Алексей. — И разбили зеркало.

— Грабеж?

— Не похоже. Документы, деньги — всё на месте. И отпечаток ладони на стене.

— Чей?

Алексей помолчал.

— Крупный мужчина. И соседка говорит, что убийца — Распутин.

Семёнов поперхнулся дымом.

— Распутин? Тот самый? Его же убили в шестнадцатом.

— Знаю, — Алексей зашагал к выходу. — Поэтому, лейтенант, нам придётся копнуть поглубже. На сто лет назад.

Они вышли на набережную. С Мойки тянуло холодом и гарью — где-то топили буржуйку старыми книгами. Алексей остановился у парапета, достал крест из кармана, повертел в пальцах.

Ф.Ю. – А.О. 1916.

— Завтра поедем в архив на Литейный, — сказал он. — Посмотрим, кто такая А.О. и какое отношение ко всему этому имеет Феликс Юсупов.

— Думаете, это из-за старого?

— Не знаю, — Алексей спрятал крест. — Но две войны прошли, а люди всё ещё убивают друг друга из-за того, что случилось при царе.

Он посмотрел на затянутое облаками небо.

Вперед