Читать онлайн Муса Мураталиев - Желтый снег

Матери, Айше Джакыповой

…Акун сидел в городской библиотеке, перечитывая, листал страницы «Манаса», и вдруг поразило: Айчурек, гордая, несравненная Айчурек, обернувшись белой лебедицей, среди людей отыскивает суженого.

Акун недоумевал – неужели так и не вспомнила бы о своем Семетее, если б не нашествие армий Толтоя, не его сватовство и не угрозы насилия?

В отчаянии приняла облик лебедя.

Образ непорочной высокой чистоты.

Но сколько здесь, однако, и здравого смысла, какой тонкий расчет!

Семетей, сын богатыря Манаса – беспечный соколятник.

Так вот: она заманит его любимейшего сокола, а следом и гордеца Семетея.

Эта женская самоуверенность: Семетей не устоит перед ее победной красотой.

Акун представил себе момент превращения Айчурек в царственную белокрылую птицу, пленение сокола! И ярость, растерянность Семетея.

Но разве Семетей не знал, что оба они еще детьми просватаны их отцами?

Знал, но словно забыл!

Знал, не мог и забыть, тем не менее обзавелся семьей.

А если бы не отчаянная решимость Айчурек, бросившейся на его поиски, то не соединиться бы им во веки веков?

И это – истинная любовь?

Не страсть, даже не слепое повиновение обычаю, а лишь сознание, что в борьбе с врагами не обойтись друг без друга.

Айчурек была достойнейшей из достойных.

Такова их любовь, легендарных богатырей, любовь и брачный союз: в стремлении объединить свой народ, продолжить род, выстоять и победить.

Святое стремление и святая любовь.

Акун и в троллейбусе думал об Айчурек.

В темном окне среди путаницы отражений, которых пронизывали стремительно пролетавшие огни, ему виделись белокрылая Айчурек и Семетей, их первая встреча.

Сначала он послал за соколом соратника своего, но тот вернулся ни с чем.

Первая встреча.

Разгневанный Семетей с упреками обрушивается на Айчурек: старая дева, упрямица, до седых волос просидевшая на отцовском тёре!1

Грубые, несправедливые слова!

Не к лицу они богатырю.

«Упреки, простонародная брань, – сам с собой спорил Акун, – и из уст Семетея?

Пусть бы злобствовали Толтой и его прихвостень Чынкожо – куда ни шло.

А манасчи-сказитель и здесь доказал свою проницательность!

Именно жених, возлюбленный, упрекает.

Его несдержанный гнев и брань только возвышают безмолвствующую Айчурек!»

Дома Акун попытался набросать на бумагу сцену встречи, как она представлялась.

Не дать ей потускнеть и уйти из памяти.

У него горло дрожало от нетерпения.

Нужно бы на картоне, маслом, но опять забыл заскочить в киоск.

Опять «завтра», все у него на завтра.

Он отбросил уголь и сел напротив эскиза, разглядывая, устало опустив руки.

Всего-навсего стройная девичья фигурка, короткая юбочка – прямо-таки современная мини… разлетевшиеся по ветру волосы и два нежных крыла за спиной.

Акун сорвал с мольберта планшет и зашвырнул в угол.

Он в седле, и надо ему перебраться на тот берег разлившегося Ургенча, ветер, волны – верблюжьи горбы, а не волны.

Но чудо-конь Тайбурул кидается в воду.

За бурлящей рекой сверкает золотистыми шестами свадебная юрта Айчурек, толпятся тридцать девушек, тридцать молодух…

Что есть силы Акун взмахивает камчой, конь хрипит, борясь с течением, Акун в страхе закрывает глаза, не удержаться за конскую гриву, губы сами собой шепчут молитву: ты, отец наш, Манас, отец Бакай, предки мои!..

Тайбурул выносит его на берег, ледяные ручьи стекают с гривы…

И будто нет уже девушек, Акун их не видит, одна Айчурек в белоснежном платье, вышитом серебром, в белом дрожащем сиянии!

Это два крыла за спиной.

И на вытянутых руках обнаженный меч.

Тайбурул под Акуном ярится, встает на дыбы, из-под копыт брызжет галька.

Камень ударяется о меч, и сталь певуче звенит.

Но нет – вот и девушки окружают всадника, осыпают коня цветами, ссаживают Акуна.

Какой же он маленький, Тайбурулу по брюхо!..

Он не смеет взглянуть на возлюбленную богатыря – все равно что смотреть на солнце.

Ее расшитый серебром подол утопает в зеленой траве, ветер волнует вокруг бедер нежную ткань, а на вытянутых белых руках сверкает стальной клинок.

Словно она предлагает: возьми!

У Акуна слезятся глаза от острого блеска, но замечает щербинку на лезвии от удара камня из-под копыт Тайбурула, и руки Айчурек вздрагивают – устала держать эту непомерную тяжесть.

И еще он замечает, ногти Айчурек в голубом лаке, который усыпан мельчайшими золотыми крупинками, сквозь легкую ткань платья угадываются очертания лифчика, губы полуоткрыты, в яркой красной помаде.

Акуну кажется, что где-то он видел точно такую.

Вот только живые крылья за спиной.

Девушка складывает их под его пристальным взглядом.

Акун моргает, оборачивается к мольберту – странно, будто бы уже и мастерская, – поспешно набрасывает.

«Еще немного, сестрица… Потерпите, мне нужно, для дела!» —шепчет он.

Но солнечное небо меркнет, затягивается тучами.

Вспыхивают молнии, одна, другая, прокатываются раскаты грома.

Скорей, он не успеет!..

Айчурек рассерженно хмурит брови.

Повернулась спиной, чтобы уйти, обнаженный меч под локтем, словно это не меч, а книжка.

И за плечами никаких уже крыльев.

Акун проснулся с бьющимся сердцем.

Огляделся – пустой мольберт посреди комнаты, стол с рулонами бумаги.

Все то же, что и всегда.

За окном рассвет.

Снова где-то загрохотало.

Черт возьми, это у соседа: спускает воду в туалете, а будто рушится камнепад.

А сон любопытный.

Как Кюльчоро, переправлялся через Ургенч и лицезрел бесподобную Айчурек!

И приснится же.

Акун вошел в ванную и встал под теплый душ.

Зубная паста кончилась, с трудом выдавил, скатав опустевший тюбик.

Сменил лезвие в бритве.

Старое сработалось, наверно, карандаши очинивал.

Даже зазубрина!

И что поразительно – как на мече в руках Айчурек.

Ну точь-в-точь!

Усмехнувшись, Акун покачал головой.

Теперь он только и думал, что о своей Айчурек.

Что получится из затеи, он покуда не знал.

Картина, просто этюд?

Об этом потом, потом.

Главное зацепиться, сделать три-четыре эскиза, а там и само пойдет.

Вот натуру в городе не найдешь, да и попадется то.

Надо в аил.

В родной Чештюбе.

Взять командировку и.

Сколько же он не был в своем Чештюбе!

Была ранняя весна, по утрам подмораживало.

Акун шел бесснежным бульваром.

Какая-то девушка выбежала из вестибюля Союза художников.

Что-то очень знакомое показалось Акуну в ее лице.

Совсем недавно видел, ну, неделю назад.

Приснившаяся Айчурек?

Акун оглянулся.

Девушка села в такси, стоявшее перед зданием, стукнула дверца, и машина отъехала.

Слушай, тут тебя некая особа разыскивает! – сказал ему один из знакомых, встретившийся в коридоре.

Акун пожал плечами.

Он был холост, и часто подшучивали над ним: дескать, ждешь, когда сами на себе женят?

Акун пока не думал о женитьбе.

«С этим успеется. Надо еще поработать», – говорил он.

Один он вольная птица, а семья свяжет руки, заберет все время.

Не останется не только для работы, в библиотеку не выскочишь.

– Разыскивала? – переспросил Акун. – Что ж не задержал?

– Знал бы, так в сейфе запер.

Она и вчера приходила, не дождалась.

Ничего, еще придет! Не горюй!

Но Акун почему-то был убежден, что больше она не придет.

Словно привидение, является и исчезает Айчурек.

Вечерами он заходил к приятельнице, одинокой молодой женщине.

Чаепития, разговоры.

Однажды хозяйка решила почистить птичью клетку и выпустила в комнату узницу-крохотулю.

Такая желтенькая птичка с глазками, точно зернышки проса…

Балконная дверь оказалась приоткрытой, и птичка выпорхнула на волю.

Она перелетала с лоджии на лоджию огромного девятиэтажного дома, никому не давалась в руки, и в клетку заманить ее так и не удалось.

Акуна удивляло, что, засыпая, птичка лишь устало опускала головку – совсем как человек, а ведь птицы обычно прячут голову под крыло.

Вот и он как та взъерошенная пичуга.

Столько лет словно взаперти!

Нет, надо ехать, пора!..

Всякое говорят в кыштаке2 о старике Болоте.

Будто бы в молодости ограбил человека, а чтобы тот не выследил, связал его по рукам и ногам – и в яму: несчастный умер со страху.

Нет, заявляли другие: грабить не грабил, а когда бай угонял с собой весь аил и беглецы проходили через долину Чештюбе, Болот выстрелил из винтовки и в грудного младенца угодил!

Вон на том бугре стоял, а они шли по тому склону… – кто верил, кто не слишком, находились и такие, что ни в грош не ставили эти рассказы.

«Языками треплете, – сердились они. – Убил, ограбил! Словно сами видели, рядом стояли».

Так что никто вам не скажет, было ли все это на самом деле, или выдумка.

Истинную правду знает один бог на небе, а на земле сам Болот.

И больше никто.

И так говорили.

Когда старики однажды намекнули Болоту на грешок его молодости (в то время он уже лесником работал), то он аж подпрыгнул: «Болтуны! Бабьи языки… Тьфу! Кто вам сказал? Покажите-ка мне его!»

Да ведь людям дай только прицепиться.

Встретят на улице, о том о сем с Болотом покалякают, потом и ввернут про давний «грешок».

Точно своим долгом считали позлить человека.

И Болот стал сторониться односельчан.

А с недавних пор, выйдя на пенсию, снова повернулся к людям.

Такой общительный, все с молодежью, что-нибудь рассказывает из своей жизни – слушают карыя3, раскрыв рты, интересно.

Отчего это переменился Болот?

Оттого, может, что поумирали почти все его сверстники?..

А может, и по другой причине.

Иногда пионеры его приглашали в школу, он охотно шел и возвращался домой с красным галстуком на шее.

Старухе Бурулуш не нравилось, что дома не сидит:

«Ой, совсем в детство впал! Про тебя и так разные слухи.»

И улыбающийся Болот сразу мрачнел, молча выходил на улицу, заложив руки за спину, брел в конец кыштака.

И без того немногословный, карыя замыкался словно на замок, неделю-полторы не разговаривал со старухой: молча пили чай, молча спать ложились, молча вставали по утрам.

В доме тишина, слышно только позвякивание серебряных украшений в косах Бурулуш да как трещит сухой хворост в печи да шипит закипающее молоко.

Дом будто сиротел в эти дни.

Даже заячья кожа на поршнях, говорят, день носится, а ведь тоньше не бывает кожи, так и человек, если захочет, может дольше вытерпеть.

Но Болот, случалось, срывался.

В горячке, как известно, чего не наговоришь!

И сегодня сорвался, нагрубил Бурулуш.

Пришла с улицы и начала: сидели, дескать, у вдовы Укей, чай пили, а тут соседку Мыскал приносит, и давай цепляться.

«Твой муж нехороший человек, у него руки в крови!» И такой он, и сякой…

– Я ей, конечно: «Чем это мой муж тебе не угодил?

Или твоего мужа от веры отлучил, безбожником сделал?

Почему это у него руки в крови?

Он твоего брата убил?