Читать онлайн Сергей Огольцов - Жизнь живьём

Жизнь живьём

Будь наш герой деревом, период, охваченный этой книгой, добавил бы ему шесть годичных колец, на срезе. Однако наш баобаб — везунчик. Более того!

Расплачиваясь шестью годами своего личного времени за 6 добавочных колец любому постороннему дереву (даже тем, чьи породы ему и близко не известны!) он — пусть не сразу, но — таки начинает догадываться, что это вообще-то: его жизнь...

~ ~ ~ королевская рать

"Отшлифуем плац ногами,

Он как новый заблестит,

У солдат в груди широкой

Сердце бравое стучит…"

(на мотив «Розпрягайте, хлопцi, коней… »)

Автобусы катили мимо по-летнему зеленеющей природы по ту сторону оконного стекла. Сиденья зачехлённых кресел были достаточно мягки, но это мало утешало. Лето начнётся без меня, и как целое лето обходиться без Ольги?

Два года срочной службы ужасали меньше. Такая протяжённость превращала их в абстракцию. Невообразимое не может напугать, а тут конкретное лето улетает мимо за окном. Печалька…

За 5 часов автобусы доставили и выгрузили рекрутов на Сборно-Распределительном Пункте (СРП) областного центра. Город Сумы, в честь реки Сумки, где Пётр Первый её и потерял. Наверняка кожаная, а в ней монеты царской казны. Конечно, он матерился, раззява долговязый. Наверное, фортуне взятку вёз перед полтавской битвой…

На СРП я произвёл отчаянную последнюю попытку закосить от армии. На заключительной проверке я заявил окулисту, что в его таблице на стене едва различаю вторую строчку сверху, хотя на самом видел даже третью, частично.

Лгать нехорошо, неправильно и стыдно. Однако страх предстоящего кошмара — два года без Ольги! — шатнул мои моральные устои, и я соврал, Частично.

Врач понимающе кивнул. В итоге меня признали негодным к строевой службе, но очень подходящим для стройбата…

Потом кантовался трое суток на голых досках нар в дальнейших СРП и на жёстких полках прицепных вагонов для призывников… Но, наконец, вот он я: стою в предутренних полупотёмках на перроне жел.-дор. вокзала города Ставрополь, — после обильного дождя уходящей ночи, — в одной туфле на двух ногах.

На моей второй, необутой ноге, присутствовал промокший, до всех глубин своей хлопчатобумажной сути, носок. Данный факт не позволяет идентифицировать меня с Ясоном, или как уж там по-древнегречески звали того разиню, который толком не умел завязывать шнурки своих сандалий.

А потому что других вариантов не осталось. Не из чего выбирать.

Когда в скудном свете потолочных лампочек нам, новобранцам, проорали на выход, я обрыскал не только отсек, в котором спал, но и пару соседних. Поиску мешали матерные вопли сержанта из тамбура в конце опустевшего вагона, где остались только он да я.

Моя правая туфля так и не нашлась. И вот, пока промозглая сырость пропитанного дождём асфальта всачивалась сквозь ткань чёрного носка, — (такого беззащитного на фоне остальной, обутой шеренги) — во мне, с такой же тормознутой подспудностью, всплывало — медленно, но верно — осознание причины дискомфорта. Крепчало зародившееся (даже в отсутствие прямых улик) косвенное подозрение, что пропажа половины моей обуви — дело мстительных рук Валика Назаренко из Кролевца.

. .. .

Среди всех ребят нашего отсека, только он вёз толстую пачку пятикопеечных почтовых открыток-поздравлений с Днём Советской Армии, Авиации и Военно-морского Флота. На всякой станции, через узкую фрамугу над окном, он приставал к случайно проходящим по перрону с щемяще-заунывной просьбой опустить в какой-нибудь почтовый ящик штук 5 заполненных открыток.

Разве найдётся изверг отказать парнишечке, которого везут, нет, не в тюремном, но всё же запертом вагоне?

А когда поезд покидал станцию, и втягивался в лямку стабильных перестуков по рельсо-километрам дальнейшего пути, Валик делал умное лицо и сам себе задавал один и тот же вопрос: «Кому бы ещё написать?» И на это он неизменно находил один и тот же ответ: «А! Знаю!» После чего начинал заполнять следующую пару открыток, что его забрали в армию, и он уже проехал город Ростов.

Свершив литературный подвиг, он зачитывал свои творения (каждую без исключения открытку) двухсуточным уже попутчикам, с которыми судьба свела в отсеке. Среди присутствующих только один был призван из того же райцентра. Но и земляк не сходу мог врубиться, кто из адресатов на открытках есть кто в славном городе Кролевец. Хотя Валик общался с ним не первый день, а уже третий.

Эпистолы отличаись завидным постоянством темы, незыблемым набором употреблённых слов. Все композиции завершала неизбежная, раз и навсегда отлитая строка: «С приветом, Валик».

К исходу второго дня пути, я предложил ему менять порядок слов, из чистого разнообразия, и хоть иногда, скажем, через одну открытку, писать «Валик с приветом».

Аудитория отсека, уже довЕденная до мозгонесварения монотонностью авторского слога, охотно разоржалась…

Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последний и теперь, в одном носке среди всех этих луж, мне было не до смеха. Невинная игра слов вызвала пропажу туфли, которая как пить дать покинула поездной состав ещё до Ставрополя, насильно… отстала безнадёжно… беспарная, чужая травам вдоль незнакомой насыпи… исхлёстанная ночным ливнем… На изящный каламбур, этот рыжий сука ответил грубой практической шуткой. Но коли не пойман, то и не шутил…

. .. .

Нам скомандовали забраться в кузовА ожидавших грузовиков. Колонна покатила по улицам чужого, всё ещё спящего города, затем покинула его вдоль двусторонне пустого шоссе, но вскоре съехала на раздолбанный асфальт дороги влево.

По сторонам тянулся невысокий лес, а спустя ещё три километра вдоль правой обочины побежала длинная стена из белого силикатного кирпича, высотой в полтора метра.

Грузовики свернули в распахнутые ворота из высокой решётки вертикальных труб (сечение 2 дюйма). Красно-жёлтая табличка под стеклом рамки, рядом с внешней дверью КПП, оповещала, что это Военно-строительный Отряд № 11, Войсковая часть № 41769. Тем временем пустынная дорога за воротами потекла дальше — в просвете между зелёным леском и белым забором, что кончался метров за сто от КПП, а она, уже без попутчиков, перевалила за близкий горизонт.

Сержанты отвели нас к бане, на крыльцо которой поднялся лейтенант с молодым выбритым лицом и вопросом: желающие есть отправить свои тряпки восвояси, откуда призваны для прохождения службы?

Вполне ожидаемо, подобных планов никто не строил, блюдя верность народной традиции — уходить в армию в полном «на выброс» из своего старья. Оно и сбросилось теперь в чахлую траву под кирпичной стеной бани…

Только однажды, — в столовой Ростовского сборно-распределительного пункта, мне довелось увидеть призывника в костюме и галстуке. Помимо этого, он резал глаз ещё и своим возрастом — почти на десять лет старше бритоголовой шпаны вокруг. Однако двадцати семи нет, раз и его загребли.

Он не был острижен и ничего не ел, а просто сидел без движения, уставясь взглядом в никуда, а вернее внутрь самого себя.

(… потому что снаружи только мы сглаженно однородны, а внутри — ого! — есть к чему приколоться, там такие эпопеи разворачиваются — покруче Одиссеи с Илиадами…)

Так он и сидел, с расслабленным галстуком на толстой шее, не замечая ни сочувственных, ни злорадных взглядов, сидел, не зная ни куда его везут, ни что там будет…

~ ~ ~

Военно-строительный отряд № 11, а укороченно ВСО-11, располагал необходимым минимумом для содержания множества людей компактно, в одном месте.

За кирпичным забором, отделявшим отряд от асфальта дороги, теснилась группа из пяти бараков, обитых изнутри крашеной фанерой и облицованных снаружи белым кирпичом в кладке «на ребро».

Бараки связывались общей системой труб парового отопления, проложенной по воздуху на высоких (2,2 м) опорах-стойках, каждая из пары друхдюймовых труб. Для теплоизоляции, трубы окутывал слой бурой стекловаты, обмотанной поверху белым стеклополотном, что местами выбивалось из-под завершающего слоя чёрной толи (она же руберойд), скреплённого, выдерживая интервал в три метра, кусками вязальной проволоки мелкого сечения.

Три барака вправо от ворот тянулись параллельно стене между ними и дорогой, каждый в кайме рыхлого асфальта внутренних дорожек.

Во втором эшелоне, позади первого от КПП барака, стояло здание равной с ним длины, но пошире и тоже в один этаж. Там размещались столовая, со своей кухней, и Клуб части.

Следующее — в третьем ряду от забора — здание собрало под общую крышу: баню, кочегарку, швейно-сапожную и слесарную мастерские.

Плац, коряво покрытый бетоном, начинался от ворот КПП и продолжался до столовой. Напротив столовой, по ту сторону десятиметровой ширины плаца, стояла последняя пара бараков (из пяти). Раздвинутые плохо укатанным асфальтом дорожки, они хранили параллельность относительно друг друга и силикатной ограды, охранявшей ВСО-11 от колдобин в долбанном асфальте внешнего мира.

За спиной последней пары из представленный бараков, вблизи дальнего левого угла плаца, стоял кирпичный туалет, он же сортир, обращённый входом к выходу из столовой (у дальнего правого угла плаца).

Оборудование сортира насчитывало десять равноудалённых дыр стандартного размера, вдоль левой стены. Каждое очко демонстрировало достаточно надёжную толщину бетонной стяжки пола, а вдоль всей противоположной стены тянулся цементированный желоб писсуара с уклоном к углу схождения с дальней торцевой стеной откуда, преломившись, достигал её же левого угла со сливным отверстием в подпольную выгребную яму.

Налево от сортира располагалось глубокое жестяное корыто умывальника, метров десяти, приподнятое над землёй метровыми ножками из прутьев арматуры. Ещё на полметра выше провисала вынырнувшая из грунта полдюймовая труба с десятком водопроводных кранов, смонтированных изливаться в корыто.

Прямо за плацем, метров через двадцать, высились три бокса без передних стен, — место отдыха пары грузовых автомобилей. Левее боксостроения тянулись два ряда крепких складов для пищевых продуктов и несъедобной амуниции. За ними, в самом углу прямоугольной территории в/ч 41769, различалось приземистое строение свинарника.

Ух, чуть не забыл! Возле ворот, напротив КПП, кирпичная коробка магазинчика «Военторг», с подвешенной на его угол створкой ворот, которая смыкалась со второй, подвешенной от угла контрольно-пропускного пункта…

Белый забор, с кирпичными же столбиками, длился лишь вдоль асфальта дороги, а остальные стороны периметра охватывала всё та же, с детства привычная «колючка».

Позади боксов и провисающей проволоки забора, плавным уклоном поднималось широкое поле, скрывая следующие за ним ложбину, с заброшенным песчаным карьером, и глубокую балку с деревней Татарка, являвшейся ближайшей целью солдатских «самоволок» — самовольных отлучек из расположения части.

А дорога, по которой нас привезли, через шесть километров приводила в село Дёмино, куда солдаты тоже ходили в самоволку, как и в сам город Ставрополь, разумеется.

Но ничего этого я не знал, выходя из бани свежеобмундированным в форму х/б монохромного хаки, остро пахнущую ацетоном, а каждая из ног в отдельном сапоге чёрной кирзы поверх неумело наверченных портянок.

Не знал я также и того, что х/б (хэбЭ) означает «хлопчатобумажное» и что портянки — две полосы (30 см х 60 см) светлой бязевой, либо байковой (в зависимости от времени года) ткани для обмотки ступней ног — намного практичнее носков.