Читать онлайн Максим Вырещиков - Жизненный путь

Глава 1. Понебель

Август 1939 года выдался в деревне Понебель, затерянной среди густых брянских лесов, на удивление сухим и знойным. Солнце выжгло траву на косогорах до соломенной желтизны, а пыль на единственной улице стояла столбом от каждого порыва ветра, оседая серой пудрой на листьях старой березы у сельсовета. Воздух пах прелой хвоей, нагретым деревом и дымом из печных труб. Жизнь здесь текла медленно, подчиняясь вековым законам: рассвет — работа в поле, закат — тяжелый домашний быт.

Именно к этой березе, подпирая плечом шершавый ствол, прислонился Иван Кузьмич Богачёв. Ему было сорок два года, но выглядел он старше: глубокие морщины залегли у рта, спина уже начала сутулиться от вечного поклона земле, а руки, покрытые въевшимся мазутом и мозолями, казались вытесанными из темного дерева. Он стоял не один. Вся деревня, от мала до велика, сбежалась сегодня к сельсовету.

Приезжий агитатор возвышался над толпой на сколоченном помосте. На нем был светлый парусиновый костюм, совершенно чуждый этому месту, и скрипучие хромовые сапоги. В руках он сжимал пачку плотных бумаг с гербовыми печатями Дальстроя. Голос его, привыкший перекрывать гул вокзалов и площадей, раскатисто летел над притихшими избами:

— Товарищи колхозники! Страна наша огромна и богата! Но богатства эти лежат мертвым грузом там, где кончается тайга и начинается Великий океан. Дальний Восток ждет рабочих рук! Золотые прииски, судостроительные верфи, новые города посреди дикого леса! Кто поедет строить новую жизнь? Государство дает подъемные, обеспечивает проезд в теплушках, выделяет лес на строительство дома и корову на обзаведение! Там нет нужды, там есть только простор для настоящего хозяина!

Иван Кузьмич слушал молча, скрестив натруженные руки на груди. Слова о золоте и просторе пролетали мимо, но фраза «новые города посреди дикого леса» зацепила что-то глубоко внутри. Брянщина была хороша, родная до боли в сердце, но она была тесной. Земли мало, наделы крошечные, разделенные межами так часто, что негде развернуться ни плугу, ни душе. А главное — перспектив для детей не было. Старшая дочь Анастасия, восемнадцатилетняя красавица с тяжелой русой косой, уже второй год сидела в девках — женихи разъехались по стройкам страны. Пятнадцатилетний Михаил, крепкий, широкоплечий парень, маялся без настоящей мужской работы, помогая отцу лишь по мелочи. Анатолию было одиннадцать, смышленому, глазастому мальчишке, которому хотелось учиться дальше, чем три класса местной школы. И пятилетняя Нина, младшенькая, бледная после недавней весенней лихорадки, которой нужен был другой воздух.

Толпа постепенно редела. Бабы качали головами, мужики чесали затылки. Ехать в неизвестность, бросать родные могилы предков — на такое решались единицы.

Агитатор собирал бумаги, собираясь уезжать. Иван Кузьмич проводил взглядом его полуторку, поднявшую последнее облако пыли, и понял, что если сейчас уйдет, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Он подошел к агитатору, который уже закуривал папиросу возле своей машины, когда тот остался один.

— Гражданин начальник, — голос Ивана Кузьмича был глухим, царапающим горло. — Я вот послушал… Думаю я. Поеду. Хочу работать. И остаться там хочу, насовсем.

Агитатор смерил его оценивающим взглядом бывалого кадровика. Хороший материал: плечи широкие, взгляд прямой, трезвый.

— Это дело хорошее, товарищ. Специалист какой?

— Да какой специалист, — усмехнулся Иван уголком рта. — Крестьянин. Топором работаю, как господь велел. Механик еще, немного. До армии на локомобиле ходил.

Глаза агитатора блеснули интересом. Механики на Колыме и в Приморье были на вес золота.

— Отлично, — кивнул он. — Подходишь. Оформляем путевку. Только одно условие, земляк. Сейчас едешь ты. Один.

Слово «один» ударило Ивана под дых. Он осунулся, словно из него разом выпустили весь воздух. Как же семья? Оставить Дуняшу одну с четырьмя детьми, со скотиной, с этим разорванным бытом? Куда она денется?

— Никак нельзя, — тихо сказал он, глядя в землю. — У меня ж четверо. Настя, Мишка, Толька и Нинка маленькая. Жена опять же…

Вербовщик сочувственно цокнул языком, но лицо его осталось непреклонным.

— Нельзя с семьей, Кузьмич. Сам посуди: места там пока дикие. Бараки общие, палатки. Тайга кругом, гнус, медведи. Работа тяжелая, валка леса, промывка породы. Женщине там делать нечего, заболеет или с ума сойдет от страха. Детей угробишь. Мы людей туда везем работать, а не кладбище организовывать. Понял задачу?

Иван Кузьмич поник плечами. Надежда, вспыхнувшая минуту назад, готова была погаснуть. Картина того, как он оставляет плачущую жену и растерянных детей на перроне, показалась ему невыносимой.

Но агитатор, видя его смятение, положил тяжелую руку ему на плечо:

— Ты пойми правильно. Поедешь, обустроишься. Зиму перезимуешь, землянку или барак приведешь в порядок, пайку начнешь получать полную. Напишешь им письмо, успокоишь. Деньги пришлешь. А весной, как подсохнет, продашь тут все хозяйство — коня, птицу, утварь. Купишь билеты, и приедут они к тебе. К тому времени мы там школу поставим, фельдшерский пункт откроем. Приедут не на пустую поляну, а к хозяину. Мужик ты надежный, справишься быстро.

Логика в словах приезжего была железной, пугающе простой. Не бросить навсегда, а уехать первым, чтобы проложить тропу. Так испокон веков мужчины уходили на промыслы. Разница была лишь в том, что этот промысел длиною в жизнь.

— Хорошо, — выдохнул Иван, и слово застряло в пересохшем горле. — Я согласен.

Вербовщик довольно улыбнулся, достал из кожаной планшетки стопку бланков, чернильную ручку-самописку и химический карандаш.

— Вот здесь, напротив фамилии, разборчиво. И число сегодняшнее.

Иван неумело, цепляя бумагу загрубевшим пальцем, вывел свою фамилию. Чернила расплывались по плохой бумаге. Поставив последнюю точку, он отдал ручку обратно.

— Поздравляю, гражданин Богачёв, — официально произнес агитатор, пряча документы. — Через неделю сбор. Станция Клинцы, товарный парк. Будет состав, вагоны-теплушки, оборудованные нарами. С собой брать сухарей на десять дней, смену белья, ложку-кружку и топор. Остальное выдадим на месте. Не опаздывать.

— Хорошо, — эхом отозвался Иван.

Он пошел домой через деревню, не чувствуя ног. Пыль больше не обжигала ступни сквозь лапти. Мир вокруг стал одновременно огромным и суженным до одной точки впереди.

Крыльцо их избы жалобно скрипнуло под его весом. Дверь в сени была приоткрыта, оттуда тянуло запахом кислых щей и теплого хлеба. Иван остановился, упершись лбом в прохладную притолоку. Сердце колотилось где-то в самом горле. Одно дело — подписать бумагу с чужим человеком, пообещать золотые горы государству. Совсем другое — посмотреть в глаза женщине, которая двадцать лет делила с тобой каждую краюху хлеба, каждое горе и каждую радость, и сказать, что завтра ее мир рухнет.

Из глубины сеней послышались легкие шаги. На пороге появилась Евдокия. В руках она держала подойник, с которого падали белые капли молока.

— Чего встал истуканом, Иван? Заходи, комары налетят. Обед стынет. Где был-то? Вид у тебя такой, будто покойника встретил.

Она говорила обыденно, буднично, продолжая перебирать в уме список дел на вечер: подоить Ночку, задать корм курам, проверить Нину. Она еще не знала, что список ее жизни только что сгорел дотла вместе с подписанным мужем договором.

Иван поднял голову. Посмотрел на жену, на родной порог, на старую икону в красном углу.

— Дуня, — начал он, и голос его дрогнул впервые за много лет. — Собери-ка всех. Разговор у нас будет серьезный. О переезде. Далеком. Очень далеком.

Евдокия Ивановна медленно опустила подойник на лавку. Молоко плеснуло через край, образовав на некрашеном деревянном полу белую лужицу, но она этого даже не заметила. Ее руки, привычные к вечной работе — то со скребком, то с ухватом, то с иголкой — безвольно повисли вдоль тела. Она обвела взглядом горницу, словно видела ее впервые: низкий потолок, оклеенный старыми газетами, печь-голландка с облупившейся побелкой, ходики с кукушкой, которые отстали на десять минут еще вчера и так и не были заведены.

— Всех? — переспросила она севшим голосом.

— Всех, Дуня, — кивнул Иван Кузьмич, тяжело опускаясь на лавку у стола. — Садитесь. Разговор будет мужской.

В избе стало тихо-тихо, слышно было только, как за печью завозилась мышь да во дворе сонно квохнула курица.

Первой из-за перегородки выглянула Анастасия. В свои восемнадцать лет она двигалась плавно, по-кошачьи, но сейчас в ее глазах плескался испуг взрослой девушки, понимающей, что покой их девичьей светелки нарушен навсегда. За ней, сутулясь, чтобы не задеть головой притолоку, вышел Михаил. Он был копией отца — такие же широкие плечи и тяжелый взгляд исподлобья, только лицо еще не знало бритвы. Вслед за братом выскользнул Анатолий. Мальчик прижимал к груди потрепанную книгу Жюля Верна «Таинственный остров», пальцы его побелели от напряжения. Замыкала процессию пятилетняя Нина. Она терла кулачком заспанные глаза, смешно морщила носик-пуговку и зевала, широко открывая рот.

Они расселись вокруг большого дубового стола. Евдокия осталась стоять у печи, прислонившись плечом к теплому боку кирпича. Она смотрела на мужа выжидающе, требовательно.

Иван потер ладонями лицо, собираясь с духом. Запах дегтя от его рук смешивался с запахом свежего хлеба.

— Сегодня в Понебель вербовщик приезжал, — начал он глухо, глядя прямо перед собой, в стену. — С Дальнего Востока. Из самого Владивостока бумаги привез. Звал людей тайгу валить, землю подымать, золото мыть. Говорит, места там богатые. Леса — конца краю нет, земля жирная, черная, хоть картошку кидай — сама вырастет. Рыбы в реках столько, что руками бери. И работа есть для всякого, кто спину гнуть не боится. А здесь что? Сами знаете. Наделы наши курам на смех, межа на меже. Лес барский, корову пасти негде. Настьке жениха тут нет, Мишке ходу нет…

Евдокия Ивановна слушала, и внутри у нее все холодело. Она знала этот тон. Так муж говорил, когда принимал тяжелое, окончательное решение, которое уже невозможно отменить. Когда соглашался забивать кабана или продавать теленка вопреки ее слезам.

— Вань… — перебила она его, и голос ее дрогнул. — Ты это к чему ведешь-то?

— Я бумагу подписал, — выдохнул Иван, наконец посмотрев ей прямо в глаза. Взгляд его был тяжелым, виноватым, но твердым. — Через неделю еду. В Клинцах состав формируется.

Слово «еду» прозвучало как выстрел в тесной комнате. Евдокия пошатнулась, схватившись рукой за сердце. Лицо ее исказилось, губы затряслись.

— Бросаешь? — прошептала она, и шепот этот был страшнее любого крика. — Меня одну бросаешь? С четырьмя детьми? На кого хозяйство?Кто крышу латать будет, пока ты там по тайге своей бегать будешь? Вань, ты хочешь меня бросить одну с детьми?!

Она шагнула вперед, готовая вцепиться ему в ворот рубахи, выплеснуть всю свою бабью боль и страх перед одинокой зимой. Но Иван вскочил, перехватил ее руки своими жесткими, горячими ладонями и крепко сжал, не давая ударить.

— Дура! Что несешь?! — рявкнул он так, что подпрыгнули пустые чашки на столе. — Окстись! Как язык повернулся? Не брошу я вас, никогда не брошу! Мне без вас эта тайга даром не нужна! Поеду первым, потому что одному легче пристроиться! Найду угол, получу инструмент, заработаю подъемные. Напишу тебе сразу, как обустроюсь. Пришлю денег на билеты. Вы продадите всё — коня, птицу, сундук мой столярный. Весной, как подсохнет, сядете на поезд и приедете ко мне. К тому времени дом поставим!