Из парикмахерской на углу вновь доносился голос мёртвого пропагандиста, монотонно читающий имена неслучившихся мертвецов. Он не останавливался – ни днём, ни ночью, ни в этом мире, ни в том – он читал, как читает река, как читает дождь, как читает огонь: без начала, без конца, без запятой, без помилования.
Вебер остановился. Он слушал.
Он слушал имена людей, которые в этом мире были живы, а в том, другом, в том, который он чертил, проектировал, высчитывал, в том, где всё было правильно, и чисто, и по закону, в том мире их не было. Ни одного. Они были – цифрами. Они были – дымом. Они были – пеплом, удобрявшим газон у их дома, на котором потом выросла бы трава, и трава эта была бы зелёной, потому что пепел – хорошее удобрение, об этом тоже были расчёты, и расчёты сходились, и колонки были ровными, и почерк – аккуратным.
Рахиль Ковальски, тысяча девятьсот десятого…
Он слушал, и имена входили в него, как входит игла в ткань, – ритмично, точно, стежок за стежком, – и каждый стежок пришивал его к этому месту, к этому тротуару, к этому миру, где они все – живы, где портной шьёт, где мальчик оглядывается на перроне, где женщина в сером пальто уводит ребёнка за руку – к этому миру, где он – никто.
Торговый представитель из Бремена. Протестант. Не служил. Ищет семью.
Он стоял, и в витрине парикмахерской – в той треснувшей витрине, которая удваивала каждого, – было его отражение. Смутное. Без лица. Рядом – другое, маленькое, сутулое, в очках, с бородкой.
Гольдштейн? Снова? – Нет. Блик. Трещина. Тень от фонаря. Никого.
А голос читал:
Фриц Ланг…
Он отшатнулся.
– тысяча девятисотый…
Но голос продолжил другой датой, другим именем, другой судьбой.
Не его. Пока – не его.
Человек без имени стоял на Банхофштрассе, в городе, который притворялся городом, в зоне, которая не была ни зоной, ни миром, ни чистилищем, а была швом. Линией, по которой один мир пришит к другому, стежок за стежком, и если потянуть за нитку – оба расползутся.
Он стоял и слушал голос, который читал имена людей, которых он не убил. В этом мире не убил.
И это «не» – тоньше нитки, тоньше паутины, тоньше лезвия, проведённого между двумя мирами – было единственным, что стояло между ним и тем, кем он был.
Между ним, – и тем, кем он хотел быть.
А на втором пути стоял пустой состав из Штеттина, и в пустых вагонах гулял ветер, и ветер пах ничем.
Совсем ничем.
Но над вокзалом, над этим унылым городом, над всей этой серой, растерзанной зоной, на самой границе обоняния, там, где запах перестаёт быть физиологией и становится состоянием души, тянулся густой, сладковатый, невыносимо знакомый запах крематорного дыма, которого не было.
Синие платье с белым воротничком.
