01:14 - страница 2

На этот раз я не стал тратить ни секунды на то, чтобы себе не верить.Без двадцати двенадцать. Чужое запястье, дешёвые часы на растянутом ремешке. Мальчишка у окна вёл пальцем по запотевшему низу стекла — тот же завиток, та же петля внизу. Сумка с клюшкой стояла в проходе. В торце вагона титан набирал звук перед тем, как закипеть.Я знал, что он скажет, ещё прежде, чем он повернул голову.— Душно, — сказал мальчишка. — Сейчас Аша, постоим — продует.Слово в слово. Тот же наклон головы, тот же сонный голос. Я сидел и слушал, как с того света слушают запись собственного разговора, и считал удары в чужой груди — ровные, частые, живые.Это была не память. Память не повторяет интонацию. И не сон — во сне нельзя дважды наступить в один и тот же испуг и почувствовать его свежим. Это был круг. Я уже сидел в нём однажды и однажды из него вышел — через белое, в час четырнадцать. И снова в него вошёл, на ту же полку, в то же тело, к тому же мальчишке с клюшкой.Я опустил глаза на свою — на его — ладонь. Обкусанный ноготь на большом пальце. Я не грыз ногтей сорок лет. Грыз кто-то другой, чьё лицо было теперь моим, и этот другой не знал, что едет в круг, из которого я не нашёл выхода.Вагон спал. С полки напротив свесилась чья-то рука — с часами, такими же дешёвыми, как мои теперешние. За перегородкой посапывали в два голоса, тонко и просто, а внизу, в такт стыкам, позвякивала ложечка в пустом стакане. Пахло углём от титана, старым бельём и дорогой. Обычная ночь дальнего поезда, каких у каждого здесь было по десятку. Никто из них не знал, что эта — не из их десятка.Я проверил круг единственным способом, какой у меня был, — собой. Поднял руку, которой час назад не поднимал, потёр чужую шершавую щёку, которую час назад не трогал. Мир не дрогнул. Мальчишка чертил своё. Титан булькал. Я не знал, заметит ли круг хоть что-нибудь из того, что я сделаю. Это и надо было проверить. Проверяют не рассуждением — я по работе не верил ни одной складной версии, пока не постоял на месте излома своими ногами. Постоять на месте здесь значило одно: встать и сломать этой ночи расписание.За окном проплыл и сгинул в чёрном лесу одинокий огонёк — переезд, будка, чья-то непогашенная за полночь лампа. Я уже видел этот огонёк, в прошлый круг, с этой же полки. Я увижу его и в следующий. Он будет гореть в этой ночи всегда, сколько бы раз она ни началась заново, — маленький, желтоватый.Терять мне было нечего. Совсем. Я уже всё потерял один раз — час назад и тридцать семь лет вперёд. Оставалось только то, что можно найти.Напоследок я снял чужие часы, завёл до упора и надел обратно. Движение пустое, зато своё: перед испытанием положено проверить приборы. Пружина взяла завод туго, до отказа — как будто эту ночь уже заводили без меня.* * *Я встал и пошёл в тамбур.Проводница сидела на том же откидном стуле, под той же лампой, и считала ту же пачку квитанций. Я уже знал каждое её слово. И всё равно сказал своё:— Остановите поезд. Сейчас. Не доезжая низины за Ашой.— Мужчина. — Она не подняла головы. — Я вам в тот раз то есть. Идите ложитесь.Она запнулась на «в тот раз» — и сама не поняла, обо что споткнулась. Я понял.Я повернулся к стене. Под красной табличкой, за стеклом, торчала ручка стоп-крана.Я знал, что это глупо. Знал как специалист: одиночный состав, ставший на перегоне без причины, — это не спасение, это новая графа в деле, которую потом будут разбирать другие. Но человек во мне уже не спрашивал специалиста. Человек просто хотел, чтобы эти колёса перестали катить детей в низину.Я разбил стекло локтем и рванул ручку вниз. Рукав на локте сразу отяжелел и прилип.Состав закричал. Весь, по всей длине — визг тормозов, лязг, удар буферов, и меня бросило на дверь. В вагоне посыпались с полок, заплакал ребёнок, кто-то выматерился спросонья. Поезд встал, перекосившись, в чёрном лесу, без огней снаружи, и в этой темноте было слышно, как впереди, далеко, идёт встречный — ровный нарастающий гул из-под Уфы.— Газ! — закричал я в вагон, во все лица разом. — Под насыпью газ! Выходите, бегите от путей, в гору, быстро!На меня смотрели. Десятки лиц, помятых сном, испуганных, злых. И ни одно — я видел это, я читал это, как читаю показания, — ни одно не поверило. Они видели мужика в чужой майке, разбившего стекло и оравшего про газ, которого никто не чуял. Сумасшедшего. Пьяного. Беду — но не ту, о которой я кричал. Другую беду: меня.Женщина с боковой полки сгребла к себе двоих ребятишек и заслонила их спиной — от меня. Я чуть не засмеялся в голос. Любое моё слово теперь било по мне же.— Ты чего творишь, а? — Грузный мужик в майке навис надо мной, дыша вчерашним. — Людей среди ночи детей перепугал, ирод.От него самого несло так, что хоть закусывай. Но пьяным здесь был я. Это уже решили — без меня и навсегда.Двое мужиков взяли меня за руки. Третий — сзади, за шею. Прибежал хмурый помощник машиниста с фонарём, прошёл вдоль состава, посветил под вагоны, в кусты, в чёрные деревья. Ничего. Запаха нет, огня нет, на путях пусто. Только псих в тамбуре.— Свяжитесь с диспетчером, — сказал я ему, как мог ровно, хотя меня держали за шею. — Пусть запросит давление на продуктопроводе. Оно упало с сорока атмосфер до двадцати пяти. Это утечка. Это можно проверить за пять минут.Помощник посмотрел на меня долго, устало, даже без злобы. По его лицу я видел, как это складывается: складный бред — а всё равно бред.— Куда я тебе позвоню? — Он даже голоса не повысил. — До поста селектор, и тот спит.— Лежи, мил человек, — сказал он почти ласково и махнул фонарём. — Доедем — сдадим кому надо.Вот и вся проверка.— Газ ему мерещится, — сказал помощник мужикам, отдуваясь. — Держите пока. На следующей сымем.Они отпустили тормоз. Состав дёрнулся, лязгнул и пошёл — медленно, набирая ход. Пять минут стоянки ничего не решали, это я умел посчитать и без бумаги: облако лежало в низине на километры, и мы встретились бы с ним чуть дальше, только и всего. Свой состав из-под него было уже не увести. Останавливать надо было встречный, и не здесь — до низины. А до встречного мне было не докричаться.Меня держали за руки, и я больше не вырывался. Незачем. Отнятые минуты состав вернёт себе ещё до низины. Я смотрел в чёрное окно, где навстречу росли два световых пятна, и считал.Круг сорванного крана даже не заметил.* * *Гул навалился.Свет в стёкла.Чужая рука держит плечо.Сладко на языке.Пол — вверх.Рука на плече стала тяжёлой. И ничьей.* * *Без двадцати двенадцать.Я не пошёл в тамбур. Я сидел на полке, упёршись лбом в холодную стойку, и ждал, пока перестанут трястись чужие руки. Они тряслись долго. Я их не торопил.— Дядь, ты чего? — Мальчишка перегнулся через проход, заглянул мне в лицо снизу. Глаза у него были тёмные, тревожные, не по годам внимательные. — Белый весь. Плохо?— Плохо, — сказал я. Это была чистая правда.Он порылся в своей сумке, отодвинув клюшку, достал бутылку из-под лимонада, заткнутую газетной пробкой, и протянул мне:— На, вода. Тёплая только. — И, пока я пил: — Тебя укачало, что ли? С верхней по первости всех мутит. Ты ляг, легче станет.Вода и правда была тёплая, отдавала пробкой и сладким лимонадным духом. Я пил её чужим горлом и смотрел на мальчишку поверх горлышка. Он сидел, подобрав длинные ноги, в спортивных штанах с вытянутыми коленками, и крутил в пальцах изоленту, отковыривал с краешка и снова приглаживал — руки со сбитыми костяшками не знали покоя, и нога под столиком ходила сама по себе.— Тебя как звать? — спросил я.— Сашка. — Он шмыгнул носом. — Александр вообще, но так никто не зовёт. — И, помолчав, с неловкой мальчишеской гордостью, которую не сумел спрятать: — Меня в том месяце в команду взяли. Младший на сборе. Все по семнадцать, я один с семьдесят третьего недотягиваю. Ну ничего. На юге докажу.— Докажешь, — сказал я.— А то. — Он улыбнулся, разом сделавшись младше, чем хотел казаться, и кивнул на тёмное окно. — Мамка провожала, ревела. Я говорю, ну ты чего, я ж не на войну. На море еду. — Он покрутил изоленту. — Первый раз так далеко один.— Поесть-то она тебе собрала?— Ага, полсумки. Пирожки с яйцом. — Он потянулся к сумке, приподнял край. — Будешь? Да лан, бери, она на роту напекла.— Ешь сам. Тебе расти.— Мне все так и говорят: расти, Сашка, расти. Как маленькому. — Пирожки он доставать не стал, насупился для порядка и тут же забыл, о чём супился.— А клюшку чего с собой потащил? — спросил я, лишь бы он говорил ещё. Пока он говорил, он был живой. — На море-то с клюшкой.— Так это ж не простая. — Он вытянул её из сумки до половины, бережно, показал обмотанную синей изолентой рукоять. — Мне Петрович свою отдал, тренер. Старую, какой сам играл. Сказал: к осени освоишь — будет совсем твоя. Я её под полку кладу на ночь, чтоб не свистнули. — Он застеснялся, затолкал клюшку обратно к стенке, поглубже. — Глупо, да.— Не глупо.Он поднял глаза — проверить, не смеюсь ли. Я не смеялся.— Все ржут. А мне без разницы. Я с ней в основу выйду, вот увидишь. — Он сказал это с такой простой уверенностью, что спорить было нельзя, да и не с чем.Я не увижу, подумал я. И ты не выйдешь. И Петрович зря отдал старую клюшку.— А ты сам-то куда, дядь? — спросил он.Я открыл рот — и понял, что не знаю. Не знаю, кто такой человек, в чьём теле я сижу. Куда он ехал, ждут ли его в Адлере, есть ли у него там жена, мать, работа, долги. Его жизнь молчала во мне наглухо: трубка тёплая, а на том конце — никого, ни звука, обрезанный провод. Я даже имени его не знал — знал номер вагона и места, а имени не знал.— По делу, — сказал я наугад. Дела есть у всех; на этом не споткнёшься.— А-а. — Он кивнул, успокоенный. В шестнадцать верят на слово — потому, наверное, он один в этом вагоне и не шарахнулся от меня.— Ты пей, не жалей, — сказал он, увидев, что я держу бутылку у колена. — В Аше постоим, сбегаю на станцию, наберу свежей.У него в этой ночи было ещё полно дел — сбегать в Аше за водой, доехать до моря, дожить до осени, выйти в основу. Я допил тёплую воду до дна.Пустую бутылку я так и держал в ладонях, будто в ней ещё что-то оставалось, — и знал про него теперь главное. Что до моря он не доедет. И докажет только одно — что старая клюшка так и не станет совсем его.Я знал это про него уже дважды. Он рассказывал это заново, свежим голосом, не зная, что рассказывает покойнику о покойнике.Хотя нет — не дважды. В прошлый круг он не говорил про клюшку: я не спросил, и тренер Петрович так и не всплыл в той ночи ни разу, и старая клюшка сгорела безымянной. Каждый круг выходил чуть-чуть другим — ровно настолько, насколько другим в нём был я. С каждым кругом я узнавал больше — и от этого было не легче, а тяжелее, потому что нельзя оплакивать цифру, а человека, у которого есть тренер, клюшка и мать на челябинском перроне, — можно.* * *Их не спасти словом. Ни одного из них. Хоть разбей все стёкла в составе, хоть сорви все краны — я был для них опаснее газа. Газ они хотя бы не видели.Значит, не здесь.Я отдал Сашке пустую бутылку, и он сунул её обратно к клюшке, и спросил что-то ещё, а я уже не слышал. Я смотрел сквозь него, в тёмное окно, за которым в тридцати километрах отсюда дышала трещиной труба, а на станции, в духоте дежурки, сидел над графиком человек, у которого в руках были все эти жизни и который про это не знал.Вот к кому надо. Не к спящим в плацкарте. К тем, у кого рычаги.Дежурный диспетчер участка, который ведёт оба поезда по графику и может развести их, как пальцы. Оператор на перекачке за тридцать километров, который своими руками поднял подачу и своими же руками может её сбросить. Машинист встречного, которого довольно остановить за минуту до низины. Три-четыре человека на всю огромную ночь, и у каждого — своя рукоятка, свой телефон, своё право сказать «стой». Если бы я мог оказаться рядом хоть с одним из них — в его кителе, с его властью, а не здесь, в чужой майке, среди тех, кому помочь уже нельзя.Я не знал, как это сделать. Я был привязан к этой полке, к этому телу, к этим двум часам, которые всегда кончались одинаково. Но во мне сидел рабочий расчёт — тот, с которым я тридцать лет разбирал чужие катастрофы. Только разбирал я их всегда после. А эту мне дали — до. И снова. И снова. Кто дал и зачем — вопрос не по моей части. Моё дело — найти, где она ломается.— Сашка, — сказал я. — Спасибо за воду.— Да было б за что, — сказал он и снова занялся изолентой.