01:14 - страница 3

К рычагам я в тот круг так и не пошёл. Я понял, что не дойду вслепую: я не знал ни где на станции дежурка, ни как попасть в неё с идущего поезда, ни сколько у меня минут на самом деле. Катастрофу я знал по делу — снаружи, готовую, разобранную на причины и подшитую в папку. Изнутри, живую, по минутам — не знал совсем.

И тогда я занялся тем, что умею лучше всего на свете. Я стал её изучать.

Я снял с чужой руки часы и положил их перед собой на столик циферблатом вверх. Без двадцати двенадцать. Я заметил минуту, с которой всё начинается, и пошёл по составу — медленно, считая шаги, считая двери, запоминая, кто где спит. Круг давал мне то, чего не даёт ни одно расследование, — повтор: аварию, которую можно прокрутить заново, до последнего стыка под полом. Умирал в ней только я, и то ненадолго.

Первые круги я потратил на отчаяние — на стоп-краны, на сорванный голос, на попытки докричаться до спящих. Не сработало ни разу. Сколько их было, я уже сбился; счёт им я бросил тогда же, когда бросил верить, что выберусь, — и это, как ни странно, освободило руки. Осталось одно правило, единственное, какое тут работало, и я повторял его себе на ходу, между тамбурами: круг надо беречь. Один круг — одна задача, доведённая до конца. Этот был на карту, и я не позволял себе ничего, кроме карты.

Восьмой вагон — мой. Седьмой. Шестой. Я шёл к голове и вёл счёт: тамбур, гармошка перехода, холодный сквозняк между вагонами, снова духота. В пятом плакал во сне ребёнок, и мать качала его, не просыпаясь. В третьем кто-то курил в тамбуре, пряча папиросу в кулак. Я запоминал лица, чтобы потом, в следующих кругах, не тратить на них время. Каждое лицо я уже хоронил — заочно, по списку, тридцать семь лет назад. Теперь я подшивал их обратно, к живым, по одному.

И ловил себя на том, что мне почти спокойно. Расследователь во мне был дома. У него была задача с понятными входными: состав, время, расстояние под уклон, точка разъезда, — и он решал её, клетка за клеткой, не пуская к себе того, второго, который знал, кто спит в вагоне номер ноль. Так было легче. Так я и держался круг за кругом: пока считал, я не выл.

До головного я добрался за одиннадцать минут. Дальше хода не было: служебная дверь, обитая крашеным железом, с барашком замка на той стороне, за ней — почтовый, багажный, локомотив. Я постучал костяшками, коротко и деловито, как стучат свои. Подождал. Постучал ещё, сильнее, ребром кулака, так что заныла кость. За дверью ровно гудело железо и не отвечал никто. Стук растворялся в этом гуле, не долетая, — я мог колотить в неё до самой низины, и с той стороны это было бы тише комариного писка. Машинист вёл состав сквозь ночь, по графику, с лёгким опозданием, которого хватит, и не знал, что в восьмом вагоне к нему стучится человек, чьим словам здесь не поверит никто.

Я записал в голове: до бригады не достучаться. Вычеркнул. Пошёл назад.

* * *

В хвост я шёл дольше, чем к голове, — хвост был дальше и тяжелее.

За девятым вагоном начинались чужие, прицепные. Их подцепили в Челябинске, в ночь, перед самым отправлением, — два вагона, которые в это лето оказались не на своём месте и не в своём поезде. В схеме состава их не значилось; на них не хватило и номера — последний, хвостовой, шёл в бумагах нулём. Я толкнул дверь и вошёл в вагон номер ноль.

Здесь не спали так, как спят взрослые. Здесь спали дети — много, тесно, поперёк полок и валетом, свесив руки в проход, уронив головы на чужие плечи. Пахло вокзальными бутербродами, тёплым лимонадом, нагретой за день клеёнкой чемоданов. На верхней полке кто-то оставил недочитанной книжку, корешком вверх. Под потолком, в синем дежурном свете, покачивались на верёвочках чьи-то выстиранные носки. У прохода, в ряд под нижней полкой, стояли сандалии — стоптанные, каши просят, поставленные носок к носку, чтобы утром не искать. Кто-то из малышей во сне сжимал в кулаке фантик, разгладить не успел, так и уснул. Всё в этом вагоне было приготовлено к утру, которого не будет.