01:14 - страница 4

Школа сто седьмая, ехала в лагерь под Адлером. И команда — те самые мальчишки по семнадцать, к которым месяц назад взяли младшего. Я узнал в углу спортивные сумки, поставленные одна на другую, и торчащие из них рукоятки — три, четыре, обмотанные изолентой. Сашкина была среди них, синяя. Сам Сашка спал в моём вагоне, в восьмом, через весь состав от своих, — потому что место ему выпало там, и он ещё не знал, что это его спасёт ровно на лишних восемь вагонов и ни на секунду дольше.

Я шёл по проходу медленно и смотрел в лица. Я искал одно.

Детское лицо во сне беззащитно так, как не бывает беззащитно взрослое. Каждое из этих лиц я уже однажды вычеркнул из числа живых — не своей волей, а прочитав цифру в старом деле: сто восемьдесят один ребёнок. Цифру легко нести. Её можно убрать в папку и закрыть папку. А лица убрать никуда нельзя. Нести их, все сразу, по тёмному вагону, в синем дежурном свете, оказалось тяжелее всего, что я носил в той, прошлой жизни, где имел дело только с цифрами.

Она спала у окна, на нижней, подложив ладошку под щёку. Лет десять. Тёмные волосы, заплетённые на ночь в косичку, уже растрепавшуюся. На спинке полки висел сложенный пионерский галстук — она сняла его, ложась, и повесила аккуратно, чтобы не помялся. Я стоял над ней и смотрел, и чужое сердце в моей груди делало что-то нехорошее, частое.

Галина Ремезова. Десять лет. Третья плита снизу, четвёртая слева.

Я представлял её себе много раз и всегда неправильно. На единственном снимке, что остался в семье, ей было года три, и она глядела в объектив исподлобья, сердито, и я почему-то думал, что такой она и осталась — сердитой трёхлетней девочкой на пожелтевшей фотографии в материнском альбоме. А она выросла. Она доросла до десяти, до косички, до галстука, который завтра опять понадобится, — она была твёрдо уверена, что понадобится. Она копила это завтра спокойно, не считая.

Я знал её всю жизнь — по серому камню, по двум словам отца, по пустому месту в семье, которое было раньше меня и которое меня, в общем-то, и сделало. И вот она спала передо мной, живая, тёплая, со сбитой косичкой и аккуратно повешенным галстуком, и дышала, и видела что-то во сне, и я не знал, как её зовут дома, ласково, и спросить было не у кого.

Она шевельнулась, не просыпаясь, и сказала тихо, в подушку, что-то про «ещё минуточку» — кому-то, кто будил её по утрам в той жизни, которой у неё не будет. Я отступил на шаг. Я приехал к ней на тридцать семь лет позже, и вот приехал на час раньше, и оба раза опоздал.

* * *

Правило этого круга я нарушил сам. Круг был на карту — а я стоял над спящей девочкой и терял минуты, которых не вернуть. В тамбуре вагона номер ноль я нашёл их тренера.

Он не спал — сидел у окна на откидном стуле, грузный, в тренировочной куртке, и курил в приоткрытую дверь, стряхивая пепел в ночь. Лет пятьдесят, тяжёлое лицо, свисток на шнурке поверх куртки. Человек, который ночью не спит, потому что под его рукой два десятка чужих детей.

— Не курится в вагоне, ребят бужу, — сказал он, не оборачиваясь, приняв меня за своего. Потом разглядел чужого и нахмурился. — Тебе чего, мужик? Заблудился? Это детский, проходи давай.

— Послушайте меня, — сказал я. И сказал прямо, без разгона, потому что обиняками тут не возьмёшь: — В Аше будет стоянка, две минуты. Высадите детей. Всех. Уведите от поезда, в гору, подальше от путей. Через час за Ашой случится беда, и этот вагон — в самом конце, в самом низу. Я не могу объяснить откуда знаю. Но я знаю.