Читать онлайн Эдуард Сильвер - 15

Даты до 1(14) февраля 1918 года — по старому стилю, с этого дня — по новому.

У подъезда стояли три автомобиля и длинный ряд извозчиков. Извозчики курили и смотрели на автомобили так, будто те заняли чужое место. Снег с утра шёл мокрый, к трём часам перестал, и у входа его растоптали в серую кашу. Швейцар каждые несколько минут посылал мальчика с метлой, и мальчик мёл, хотя толку от этого не было никакого.

Любовь Дмитриевна отдала шубу, получила номерок и, прежде чем взять каталог, открыла сумочку и проверила, на месте ли записная книжка. В книжке на отдельной странице было восемь фамилий. Против двух стояли крестики, против одной — вопросительный знак, остальные пять были чистые.

В гардеробе было тесно и пахло мокрым мехом. Две дамы перед ней спорили, кому из них сдавать муфту, а когда сдали, оказалось, что номерок один на двоих и муфта тоже одна. Любовь Дмитриевна обошла их, поднялась на три ступеньки и сразу у входа в первый зал увидела Сапунова. Он стоял к ней спиной перед большим портретом в золотой раме, руки держал в карманах, а голову наклонил так, будто рассматривал не лицо на портрете, а раму.

— Николай Николаевич.

Он обернулся не сразу.

— А, — сказал он. — Это вы. Посмотрите, какая резьба. Её в Париже резали, а позолоту клали здесь, наши. Видно же: у них золото тёплое, а у нас как самовар.

— Вы мне нужны.

— Я всем нужен до Пасхи, — сказал Сапунов. — У меня Незлобин. А после Пасхи я никому не нужен, это проверено.

— После Пасхи вы как раз мне и нужны. На лето.

Сапунов вынул руки из карманов, посмотрел на неё, потом на раму, потом опять на неё.

— На лето — куда?

— Ещё не знаю. Под Петербург. Куда-нибудь, где есть сарай со сценой и где не будет никого из Александринки.

— Сарай есть везде, — сказал он. — Вы серьёзно?

— Я серьёзно уже два месяца. А вы первый, кому я говорю это не в «Собаке».

— В «Собаке» не считается, там все соглашаются.

— Поэтому я и говорю здесь.

Мимо них, плечом раздвигая публику, прошёл служитель с лестницей-стремянкой; за ним торопился невысокий господин в визитке, без конца трогавший усы. Господин бросил на ходу Сапунову: «Николай Николаевич, вы не видели Чудовского?» — и, не дожидаясь ответа, ушёл в следующий зал. Сапунов проводил его взглядом.

— Маковский, — сказал он. — Третий день воюет с окнами. Окна огромные, а свет к трём уходит, и все Мане становятся одного цвета. Он хочет задёрнуть шторы и зажечь люстры, а кто-то из французов против: говорят, Мане при люстрах — это уже не Мане. — Он помолчал. — А кто будет ставить?

— Не знаю. Может быть, сами.

— Сами — это значит вы?

— Веригина, Бычков, Мгебров обещал подумать. Пронин нашёл человека, у которого можно снять зал на проценты. Денег на декорации я дам.

Сапунов посмотрел на неё внимательнее, чем до этого смотрел на раму.

— Вы дадите?

— Я дам.

— Ну, — сказал он и почесал бровь. — Ну, если вы дадите. Я посмотрю, что у меня с Незлобиным. Если к маю отпустят, приеду. Только я не буду писать задники для водевилей.

— Водевилей не будет.

— Это вы так говорите. Потом окажется, что сбор только с водевилей.

— Четверг, «Собака», после одиннадцати, — сказала Любовь Дмитриевна. — Там будет Пронин, и вы ему это скажете сами.

— Про водевили?

— Про всё.

Он кивнул. Она достала записную книжку и поставила против его фамилии крестик, не пряча книжку. Сапунов смотрел, как она это делает.

— А против кого вопросительный знак? — спросил он.

— Против Мейерхольда.

— Тогда вопросительный знак мало, — сказал Сапунов и пошёл в зал, откуда слышались голоса.

----

Во втором зале было теплее и шумнее. Здесь висел Мане, и перед «Баром» с утра стояла толпа, которую служители время от времени просили не подходить ближе шнура. Шнур был протянут на невысоких столбиках, обтянутых бархатом, и двое мальчиков-гимназистов уже дважды задевали его коленями, чтобы посмотреть, что будет. Ничего не было.

Остроумова-Лебедева стояла сбоку от толпы. Ей не нужна была середина, ей нужен был край картины — правый, где отражение девушки в зеркале и мужчина в цилиндре, — и стояла она так, что видела этот край почти в ребро. Потом она сделала два шага назад, наступила кому-то на ногу, извинилась, не оборачиваясь, и снова подошла ближе.

Лебедев стоял у стены и читал этикетку. Этикетка была на двух языках, и он читал обе половины по очереди, проверяя одну по другой.

— Здесь сказано «собрание г-на ...», а фамилии не разобрать, — сказал он. — Буквы слились. Неужели нельзя было отпечатать?

— Серёжа, иди сюда.

Он подошёл.

— Смотри на апельсины. Вот в вазе, слева.

Он посмотрел на апельсины.

— Хорошие апельсины.

— Нет, смотри, как сделано. Здесь он положил оранжевое и не стал трогать. Один раз. А стекло рядом — видишь, его почти нет. Два мазка. Ему так некогда было, что ли?

— Может быть, некогда.

— Нет. — Она покачала головой. — Нет. Он всё здесь делал медленно, а это — быстро, нарочно. Я бы так не смогла. Я бы стала дописывать стекло.

— Ты гравёр, — сказал Лебедев. — Тебе бы и не надо.

— Мне бы и не надо, — согласилась она и отошла ещё на шаг назад, теперь осторожно.

Лебедев снова вернулся к этикетке. Через минуту он сказал, не поворачиваясь:

— Знаешь, мне кажется, лак пожелтел. Вот по краю. Если бы его снять...

— Его не будут снимать.

— Скипидаром нельзя, это ясно, — продолжал Лебедев так, будто она согласилась. — Тут нужно что-нибудь слабое и пробовать с края, где рама закроет, если не выйдет. Там, под ним, наверное, всё совсем другого цвета.

Анна Петровна не ответила: она опять смотрела на стекло. Лебедев договорил про растворитель уже самому себе, отошёл к окну и стал смотреть на улицу, где мальчик с метлой опять мёл подъезд.

У неё в муфте лежало письмо, которое пришло утром. Она прочла его за кофе, потом ещё раз в трамвае, а сейчас нащупала конверт пальцами и опять отпустила. Письмо было из Москвы, от Волошина, на четырёх страницах, и три страницы из четырёх были о Москве, о «Бубновом валете» и о диспуте в Политехническом, где все кричали, а он, кажется, кричал громче всех и остался доволен, а на четвёртой было приглашение: приезжайте летом в Коктебель, оба, вы и Сергей Васильевич, у матери есть комнаты, а Карадаг лучше всего с моря. Внизу была нарисована гора — пером, в три линии.

Она подошла к Лебедеву.

— Серёжа. Летом.

— Что летом?

— Макс зовёт в Коктебель.

Лебедев подумал. Было видно, что ему хочется сказать «нет» сразу, но он считал, что «нет» сразу говорить невежливо.

— Летом у меня работа, — сказал он. — Ты же знаешь. Если я уеду на два месяца, мне потом всё начинать сначала.

— Я знаю.

— Ты поезжай одна.

— Одна я не поеду.

— Ну вот, — сказал Лебедев. — Тогда напиши ему, что на будущий год.

— Он не поверит.

— А ты напиши так, чтобы поверил.

Она засмеялась и вернула письмо в муфту.

----

Чеботарёвская вошла в зал Мане так, как входят в собственную гостиную, где гости уже собрались, а хозяйка опоздала по уважительной причине. В левой руке у неё была сумочка, из которой торчал край конверта, правой она держала под руку Сологуба. Сологуб шёл медленно и смотрел перед собой, на картины по сторонам не глядел.

— Здесь Мане, — сказала она.

— Вижу, — сказал Сологуб.

— Ты не смотришь.

— Я вижу, что здесь Мане. Смотреть я буду, когда сяду.

— Тут негде сесть.

— Значит, в следующем зале.

Она остановилась, огляделась, нашла глазами Остроумову и пошла к ней, ведя Сологуба за собой. По дороге она кивнула трём людям, одному не кивнула, и тот, кому она не кивнула, сделал вид, что разглядывает «Нану».

— Анна Петровна. Как хорошо. Вас-то мне и нужно. — Она открыла сумочку и вынула из пачки конверт. — Вот. Через воскресенье. Фёдор Кузьмич будет читать новое, немного, и будут люди. Вы и Сергей Васильевич. Не отказывайтесь, я уже написала ваши имена, переписывать мне некогда.

Остроумова взяла конверт. На нём действительно было написано её имя и рядом, через черту, имя мужа.

— Спасибо, Анастасия Николаевна. Если Серёжа не будет в лаборатории...

— В воскресенье лаборатории закрыты, — сказала Чеботарёвская. — Я узнавала.

Лебедев, который стоял у окна и всё слышал, обернулся и поклонился так, будто его вызвали к доске.

— Закрыты, — подтвердил он.

— Ну вот.

Сологуб за это время успел подойти к «Бару», постоять перед ним с полминуты, ни на кого не глядя, и вернуться.

— Хорошо, — сказал он жене. — Барышня скучает. Пойдём сядем.

— Сейчас. — Чеботарёвская уже смотрела дальше, через дверь, в соседний зал. — Там Ахматова?

— Не знаю, кто там.

— Там Ахматова. А где Гумилёв?

— Почему я должен знать, где Гумилёв?

— Потому что если она здесь одна, то я дам ей одно приглашение на двоих, а если они здесь врозь, то два.

— Дай одно, — сказал Сологуб. — Они разберутся.

— Ты не понимаешь, — сказала Чеботарёвская и повела его дальше.

Остроумова посмотрела ей вслед, потом на конверт, сунула его в муфту рядом с письмом из Москвы и вернулась к краю картины.

----

Кузмин стоял в ренуаровском зале уже минут двадцать. Он пришёл, чтобы посмотреть «Лягушатник», и смотрел его, но больше слушал. Перед соседней стеной, где висели Моне, стояли две группы, и обе ругали Моне. Одни — пожилой господин с женой и дочерью — говорили, что это не написано, а набросано, что так и он бы мог, если бы ему дали столько красок. Другие — трое молодых людей в студенческих тужурках — говорили, что это уже старо, что Моне давно остался позади, а смотреть надо на Сезанна, и Сезанн висит в другом конце, и они сейчас туда пойдут. Но никуда не шли. Кузмину нравилось, что Моне ругают с двух сторон одновременно и что ни одна группа не слышит другую.

Он достал из кармана карандаш и на обороте каталога, на пустой странице после списка устроителей, написал несколько строк. Писал он мелко, придерживая каталог на ладони.

Сапунов подошёл сзади и заглянул ему через плечо.

— Покажите.

— Не покажу.

— Вы уже показываете. Держите так, что всё видно.

Кузмин вздохнул и наклонил каталог.

Здесь пьют, и плещут, и шумят,

и шляпы по воде скользят;

а солнце, мелочью звеня,

досталось всем, кроме меня.

Сапунов прочёл и хмыкнул.

— Почему кроме вас?

— Потому что я стою здесь, а не там.

— А я думал, потому что у вас нет денег.

— И поэтому тоже, — сказал Кузмин и сложил каталог. — Никому не говорите. Это не стихи, это так.

— Кому мне говорить? — сказал Сапунов. — Любовь Дмитриевна вас ищет.

— Меня? Зачем?

— Она всех ищет. У неё в книжке список. Меня уже записала.

— Куда?

— На лето.

Кузмин посмотрел на него с тем вежливым интересом, с каким слушают про чужую поездку на воды.

— А что летом?

— Театр. Где-нибудь под городом. Своими силами. Она даёт деньги.

— Тогда это серьёзно, — сказал Кузмин.

— Вот и я так сказал.

У «Подавальщицы» в это время собралось больше народу, чем у Моне. Кузмин сначала не понял почему. Картина висела там же, где вчера и позавчера, — не самая большая в зале: девушка в чёрном платье и белом переднике стоит и смотрит прямо перед собой, как будто её только что окликнули и она не решила ещё, подходить или нет. Вчера возле неё стояли так же, как возле всего остального. Сегодня к нижнему краю рамы была приколота маленькая карточка, и люди наклонялись, чтобы её прочесть, а прочитав, отступали и смотрели на девушку снова, внимательнее.

— Что там? — спросил Кузмин.

Сапунов прошёл вперёд, наклонился и вернулся.

— «Приобретена». И больше ничего.