15 - страница 8

— Значит, первую скамью выкопаем.

— Она уже продана.

— Сколько её?

Бычков посмотрел на Любовь Дмитриевну. Билеты были у Лучевича, а Лучевич с утра уехал на станцию встречать Кульбина и ширмы, которые Кульбин обещал ещё в среду.

— Мест восемь, — сказала Любовь Дмитриевна. — Всего, по-моему, продано сорок с чем-то. Я вчера смотрела.

— Сорок с чем-то, — повторил Мейерхольд без выражения. — Ну и хорошо. Значит, вернём сорок с чем-то. — Он обернулся к дамам. — Через час в парке. Не на старом месте, а у сарая, где дрова. Кузьмин, возьмите вашу ленту и отмерьте там три с половиной, не больше. Будем работать в тесноте, раз нам так нравится.

Он сошёл по ящикам, надел пиджак в рукава и вышел из сарая на солнце.

Веригина сняла с плеча картонный веер, которым её задели, и посмотрела на него.

— Второй раз, — сказала она. — В прошлый раз ждали ширм. Теперь ширмы есть, а места нет.

Бычков загибал пальцы, считая, сколько билетов придётся возвращать, и сбился на втором десятке.

Мгебров сидел на краю сцены, свесив ноги, и, кажется, был доволен. Он с самого начала говорил, что открываться в воскресенье — значит играть перед дачниками, которые придут после обеда, в панамах, и уйдут к ужину. Чекан сидела рядом с ним и ничего не говорила; она только что второй раз за утро чуть не уронила ширму и ещё не решила, виновата она или нет.

Любовь Дмитриевна спустилась в зал и пошла по сукну к выходу. Сукно под ногами сползало, и под ним был тёплый песок.

----

Пронин нашёлся в буфете казино, где он с утра сидел над чаем с арендатором и, судя по чашкам, сидел долго. Чашек было пять, хотя людей было двое. Арендатор был немолодой, плотный, в жилете без пиджака, и по-русски говорил хорошо, только медленно, а когда сердился, переходил на немецкий, но тоже медленно.

— Знаю, — сказал Пронин, увидев её. — Мне уже сказали. Садитесь. Вы как раз.

Она села. Арендатор встал, поклонился и снова сел.

— Господин режиссёр отменяет, — сказал он. — Воскресенье. Сегодня в казино будет четыреста человек. Музыка с шести. Ваши сорок три билета я продал бы ещё до трёх часов в два раза больше, если бы на афише было что-нибудь понятное.

— На афише Сервантес, — сказал Пронин.

— Вот я и говорю.

Пронин засмеялся и подлил себе чаю из чайника, в котором чая уже не было.

— Дело, Любовь Дмитриевна, такое, — сказал он. — Мы договаривались с господином на проценты с каждого сбора. Это вы знаете. Сбора сегодня нет, значит, и процентов нет. А зал он держал. Он мог его сдать на вечер под танцы и не сдал. Он просит, чтобы мы ему за сегодняшний вечер дали гарантию. Небольшую.

— Сколько?

— Двадцать пять, — сказал арендатор.

— Двадцать пять рублей за то, что в зале никого не будет?

— За то, что в зале не было танцев, — поправил арендатор. — Танцы у меня каждое воскресенье. Я их отменил ради вас.

Любовь Дмитриевна посмотрела на Пронина. Пронин смотрел в чашку. Она видела, что он уже согласился, может быть, ещё до её прихода, и что ему теперь нужно только, чтобы деньги дала она, а он остался бы с арендатором в тех же отношениях, в каких был: старых, лёгких и выгодных обоим.

— За танцы я платить не буду, — сказала она. — Танцы вы отменили сами, нас никто не спрашивал. Будь у вас сегодня танцы, нам бы негде было репетировать с утра.

— Любовь Дмитриевна...

— Борис Константинович, подождите. — Она повернулась к арендатору. — Вам нужно, чтобы через неделю был сбор. Через неделю он будет, если будет сцена. Мейерхольд хочет вынести просцениум вперёд, в зал. Это доски, гвозди и плотник на два дня. За это я заплачу. Сцена останется вашей, и потом на ней можно будет хоть танцевать.