Читать онлайн Данила Коршиков - 40 мгновений

40 МГНОВЕНИЙ

40 МГНОВЕНИЙ

Рассказы

Данила Александрович Коршиков

Из крохотных мгновений соткан дождь.

Течет с небес вода обыкновенная.

И ты, порой, почти полжизни ждешь,

когда оно придет, твое мгновение.

Роберт Рождественский

А потом в комнату, без стука, вошла комендантша — невысокая, полная женщина средних лет, с вечно убранной на затылок копной рыжих волос, острым носом и расплывчатым подбородком, который синхронно двигался вместе с ярко накрашенными губами, едва поспевавшими лепить из пронзительного крика слова. Я лежал на кровати спиной к двери, смотрел в окно, и мне казалось, что листья, смутно различимые в вечернем сумраке, колышутся не от ветра.

— Уже который раз, — полыхал сзади пожар, — выселю, — с треском вылетела искра и упала где-то совсем рядом.

Мне стало жарко, хотелось встать и открыть окно настежь; но вместо этого я лишь замер и еще глубже утонул в постели, страшась того обжигающего потока, что проносился мимо и ударял в моего соседа Никиту, лежащего на кровати вдоль окна.

— В последний раз, — огонь крепчал, — бессовестный, — и обжигал мне затылок.

Я чуть приподнял голову и сочувственно посмотрел на его твердый, не выражающий ни единой эмоции профиль, на скрещенные на груди руки, на то, как он равнодушно рассматривал стену, и мое сочувствие сменилось торжеством и радостью; мне показалось, что я нахожусь внутри какой-то смешной и нелепой комедии; я опустил голову и чуть было не рассмеялся. Наконец пожар сзади начал постепенно стихать: языки пламени становились слабее, искры затухали, едва достигнув коврика у двери; листья больше не колыхались, а каждый вдох всё глубже проникал в легкие.

Через минуту последние угли погасли, дверь громко закрылась, и комнату, словно густой дым, наполнила тишина.

Мы лежали молча еще некоторое время. Я смотрел на Никиту, и он казался мне каменной статуей застывшей в момент глубоких раздумий; глаза его не мигали, руки, сцепившись на груди, были неподвижны; в такие моменты мне всегда бывало не по себе, и я молчал. Но вот, наконец, он вздрогнул, как ото сна, не без труда поднялся на ноги и, шатаясь, принялся отряхивать пиджак и мятую рубашку, словно хотел сбросить с себя пепел прошедшего пожара. Его лицо, под взъерошенной шевелюрой, нахмурилось и приняло угрюмое выражение, но вряд ли оно было обусловлено состоянием одежды, потому что его затуманенный взгляд, медленно, спотыкаясь о каждый предмет интерьера, блуждал по комнате. В какой-то момент он так увлекся, что забыл о равновесии и стал накреняться в сторону, будто комната была каютой корабля, попавшего в шторм; я хотел было вскочить и удержать его, но он выставил ногу и громко топнул пыльным ботинком о деревянный пол; и только тогда его блуждающий взгляд остановился. Я сидел на кровати и видел, как он подошел к столу и взял с него несколько листов бумаги, разлинованных нотным станом, по которому были рассыпаны ноты и паузы. Он держал их пару минут, и они дрожали в его руках, как на ветру; пристальным, тяжелым взглядом он впивался в каждую ноту, словно хотел выжать из нее звук. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Не сдал, — сказал он глухо, будто через силу, — опять не сдал, — и снова уставился в ноты.

Я хотел его утешить и сказать то, что обычно говорят в подобных ситуациях: о несправедливости судьбы; об излишней строгости и некомпетентности судей; перечислить всех тех, кто тоже провалился; и даже выдумать историю о том, как я в прошлом году сдал один экзамен лишь с третьего раза.

Но не успел я сказать и слова, потому что Никита бросил ноты на стол, прошел нетвердым, быстрым шагом к своей тумбочке, достал из чехла гитару, рухнул на кровать и обнял ее, словно любимую подругу. Руки его перестали дрожать и напряглись, как перед непосильной работой, на лбу выступил пот, а остекленелые глаза уставились на пальцы левой руки. И он начал играть.

И вдруг с потолка посыпались хрупкие стеклянные шарики; с визгом проносившись вниз, они вдребезги разбивались о деревянный пол, и множество мелких осколков, скрежеща, разлетались во все стороны, в клочья раздирая наши заправленные постели, разбивая нашу чистую посуду и нещадно раня наш музыкальный слух. Чтобы отвлечься, я посмотрел на гитару — на ее плавные изгибы, гладкую деку, блестящие колки, — но когда я взглянул на струны, то мне показалось, что они уходили куда-то вместе с хозяином, и теперь, тоже одурев от пьянства, вернулись и никак не могут настроиться и поладить, а только бегают друг от друга, крича и бранясь, как заклятые враги. Пальцы его левой руки побледнели; пальцы правой спотыкались, падали, суетясь, быстро поднимались и снова, не разбирая дороги, неслись вперед. Вскоре в стену громко постучали, и напряженное лицо Никиты побагровело еще сильнее; он вдруг остановился, расслабил руки и тело и, уставившись в одну точку, снова закачался, словно выпив несколько рюмок водки.

— Чертово бревно, — зачертыхался он, вставая и пошатываясь, — сколько лет тебе отдал — и всё впустую, — он держал гитару перед собой за гриф, как врага за горло. — Никогда, — кричал Никита, — никогда я к тебе больше не притронусь, проклятая, — он приблизил гитару к лицу. — Завтра же... Завтра же уйду отсюда, а тебя выброшу на помойку. Да, так и знай... Туда тебе и дорога, — его ненавистный взгляд бросился на меня. — А ты чего уставился? Смеешься? — я молчал. — Знаю, что смеешься. Ты так же, как я, небось, и в первом классе не играл. Виртуоз ты наш! Смейся, смейся, тебе можно, тебе всё можно, — лицо Никиты сжалось и сделалось лицом маленького ребенка, который потерялся.

Он вдруг поднял гитару над головой, обхватил гриф обеими руками и стоял так, всё еще пошатываясь и закрывая то один глаз, то другой, словно прицеливаясь; потом он глубоко вздохнул, сдавленно хмыкнул и, размахнувшись как заправский дровосек, со всей силы направил гитару к полу; я остолбенел от ужаса и даже, кажется, вскрикнул, но в последний момент, неудобно и нелепо согнувшись, Никита остановился, и только после секундной паузы расслабил пальцы. Гитара упала и тихо застонала. Никита махнул рукой и повалился на кровать.

Листья за окном превратились в бесформенный, черный силуэт, едва колыхавшийся, будто от сонного ветра, но вот затих и он — всё замерло, и из открытой форточки потянуло осенним холодом. Я поднялся, подошел к окну и крепко закрыл его; повернувшись, я посмотрел на своего соседа Никиту, его спокойное умиротворенное лицо снова сделалось детским, но теперь он был ребенком, которого наконец нашли. Я вытащил из-под него одеяло и укрыл его до самого подбородка.

Умывшись и почистив зубы, я выключил свет и улегся в постель. Но мне не спалось. Я лежал на спине и смотрел, как медленно проясняется потолок, как стол, стулья, тумбочки и шкаф выплывают из тьмы, как за окном спит тоскливая осень. И мне вспомнилось вдруг, как еще более тосклива была та осень в день моего приезда: как было сыро и пасмурно; с какой грустью и нехотью падали с деревьев листья; как неприветлив был этот дом и высокие ступени; как тяжелы мои сумки и чехол гитары; и, казалось, что даже последние стрижи, носившись в темном небе, кричали мне: беги, беги, беги.

И мне вспомнились мои школьные друзья, и представилось, как сейчас, далеко-далеко отсюда, они учатся в местном училище, сидят теми же парами, что и в школе, шутят те же шутки, смеются над ними тем же смехом; а потом, после занятий, идут гулять по до боли знакомым улицам и дворам, а если они наскучат, то сидят всё в том же парке, всё на тех же лавочках и кормят всё тех же голодных голубей и воробьев; а после, когда сгустятся сумерки, они медленно бредут в родительский дом, где плотно поужинав и напившись на ночь чаю, укладываются в свои удобные, мягкие постели с мыслями о том, что в конце завтрашнего дня снова сюда вернутся. Я повернул голову, посмотрел на свою дорогую гитару и, вспомнив, с каким упоением смотрели и слушали меня сегодня преподаватели и как громко хлопали пришедшие зрители, невольно поморщился, словно раскусив горькую таблетку. Я снова уставился в потолок и дал себе слово, что в пятницу пропущу все уроки и ранним утром уеду домой.

Кто-то произнес мое имя в темноте.

— Что, Никита? — ответил я.

— А ты знаешь, — голос его теперь был мягким, певучим и абсолютно трезвым, словно в его постель улегся кто-то другой, — ты знаешь, — повторил он, — что зал в нашем дворце культуры имеет восемьсот пятьдесят сидячих мест.

— Да, — сказал я, — где-то восемьсот пятьдесят.

— И мне кажется, — продолжил Никита, — что если выйти на эту сцену, сесть на стул где-то в ее середине и, щурясь от ярких софитов и взглядов восьмисот пятидесяти пар глаз, начать играть, играть и играть, то дух может захватить настолько, что начнешь задыхаться, как на высокой-высокой горе, потеряешь сознание и упадешь замертво под залп аплодисментов.

— Да, — сказал я, — замертво.

Он говорил что-то еще и еще, и голос его был певуч и нежен. Но слов я уже не разбирал: я погрузился в глубокий сон. И мне снился мой тихий двор после дождя, и как соседская кошка, нежась в вернувшихся лучах солнца, лениво умывалась, снова и снова облизывая свою лапу; потом вдруг где-то громко заиграла музыка, кошка испуганно убежала и снова пошел дождь.

Июль 2025г.

На усыпанном мокрыми кольцами деревянном столе одиноко стояли два полных стакана с пивом, будто два человека-невидимки неведомо как встретились и решили отметить данное событие. Тем временем, из-под стола доносились приглушенные голоса.

— Да это, наверное, не тот стол.

— Да как же не тот? Тот самый и есть; ты получше, получше смотри!

— А может, его кругом развернули?

— Да как же его развернут, если он уже в пол врос?

— Слушай, а кто это такой Данила К.? Что-то я такого не помню.

— Ну-ка, подвинься, ты мне всю ногу отдавил.

— Нашел! Кажется, нашел!

Еле заметная волна потревожила спокойную пивную гладь; она заволновалась и уже собралась набросить на себя пенную шапку, но, то ли от нежелания, то ли попросту из лени, только слабо пошипела, да снова успокоилась.

Двое мужчин вылезли из-под стола и уселись друг напротив друга на деревянные скамьи.

— На месте, — сказал один из них, — и всё-таки она на месте.

— Конечно, на месте, — ответил другой, — куда же ей деться? Здесь всё на своих местах, вон, даже хозяин тот же, — он обернулся и взглянул на опершегося о косяк прохода в складное помещение за барной стойкой мужчину. Его друг посмотрел туда же.

— Эх, сколько же мы за этим столом выпили? — глаза, залитые не только пивом, но и ностальгической пеленой, осматривали убранство бара, — отмечали и поступление, и сдачу каждого экзамена, неважно удачную или нет.

— Да, если собрать всё это пиво воедино, то можно заполнить всё это помещение, и еще даже на утро останется.

Двое друзей с минуту помолчали, будто смакуя в памяти старые воспоминания.

— Ну, а как там дела у наших? — мужчина отхлебнул маленький глоток из стакана. — Сто лет уже никого не видал.

— Еще бы! Я вообще удивляюсь, как ты из своей столицы выбрался; как твоя мать отсюда уехала, я вообще и не надеялся тебя больше увидеть.

— Да, мама уехала, — стакан кружился в объятиях цепких пальцев. — Ну, а как там Санька? Исполнил таки свою мечту?

— Санька-то? А с Санькой вот чего вышло.