Читать онлайн Леонид ШУР - АГАТА КРЕСТОВА

ОГЛАВЛЕНИЕ

романа

«АГАТА КРЕСТОВА».

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1. Ресторан

ЧАСТЬ 2. Чистоплюйск

РАЗДЕЛ 1.

ЧАСТЬ 1. Топор и ружьё

ЧАСТЬ 2. Муза

РАЗДЕЛ 2.

ЧАСТЬ 1. Козырь и костёр

ЧАСТЬ 2. Слово

РАЗДЕЛ 3.

ЧАСТЬ 1. Трость и шарф

ЧАСТЬ 2. Время

РАЗДЕЛ 4.

ЧАСТЬ 1. Агаты Крестовой

ЧАСТЬ 2. Судьба

ЭПИЛОГ

ЧАСТЬ 1. Вопросы и ответы

ЧАСТЬ 2. Лавочка

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СЛОВАРЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рукопись я обнаружил среди прочей макулатуры 08 августа 2026 года в подвале Музея истории Штатского Уголовного Розыска, который сокращается как ШУР, за батареей, которую не красили с 1985 года. Папка пахла ромашкой и дегтярным мылом, которым моют трупы.

На последней странице — засохшее пятно крови.

Архивариус, нашедший её, умер через три дня естественной смертью, что в Чистоплюйске бывало реже, чем убийство по заказу.

На обложке — следы пальцев. Синие. Чернила не отмываются до сих пор. Кто-то держал эту папку очень долго. Кто-то не хотел её отпускать. Кто-то знал: правда, написанная от руки, имеет вес, которого нет у печатного текста.

Но если быть честным до конца — я не обнаружил рукопись. Она создалась за два месяца лета.

Мой как бы соавтор — следовательница и писательница Агата Крестова.

Ну, как Агата Кристи, только в России.

Сюжеты не зарубежные. Только считалки адаптированы. А так всё по-русски.

Эта книга — детектив. И больше, чем детектив. Да, здесь есть чернота, поскольку нуар. Есть трупы, следователи и улики. Но главное преступление здесь — не убийство. Главное преступление — забвение. Когда человека стирают из документов, из памяти, из истории. И единственное оружие против этого — слово, написанное от руки, на бумаге, которую никто не найдёт, если не знать, где искать.

Книга эта, в том числе, о том, как писать книги, но ни на секунду не учебник. Игры тут не детские.

В самом знаменитом романе Достоевского топор — неотъемлемый атрибут преступления. А Чехов заявлял, что ружьё из первого акта обязательно должно выстрелить во втором. Здесь Достоевский и Чехов — персонажи, а не авторы. Как и Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Булгаков, Толстой, Ахматова, Цветаева. Все они — живые. И все они — обречённые. Классики в этом романе не стоят на пьедесталах. Они пьют, ссорятся, проигрывают в карты и сжигают рукописи. Они — такие же заложники сюжета, как следовательница Агата Крестова, которая пытается поймать убийцу, не понимая, что убийца — это она сама. Или время. Или слово, которое она не решилась написать.

Все события и персонажи — сказка. Любое сходство с прошлым случайно. Или нет? Например, господин-товарищ Бе представляет собой собирательный образ всесильного чиновника-бизнесмена. Кто это, поймёшь дальше.

Я писал тут не о прошлом — прошлое уже мертво и не нуждается в защите. Я писал о настоящем, которое притворяется, что прошлого не было. О будущем, которое наступает каждый раз, когда мы решаем молчать. О том, что прячется за углами реальности в самом обычном смысле: в подвалах мэрии, в сейфах районных отделов, в блокнотах, которые сжигают вместе с телами. Это не придуманный мир. Это мир, в котором мы живём. Просто мы привыкли не замечать.

Я всегда пишу про любовь и счастье. Но не про те, что продаются в глянцевых обложках и пахнут дешёвыми духами. А про те, что выстраданы. Что выжили. Что смотрят на тебя из зеркала, когда ты красишь седину дешёвым тоником «Ромашка» и понимаешь: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё пишешь. Ты всё ещё жива. Потому что любовь — это когда ты пишешь о тех, кого потерял. Даже если они не вернутся.

В первой части каждой главы — реальная столица: сперва Санкт-Петербург, потом Москва. С вымышленными событиями в XIX веке и начале XX века.

Во второй — вымышленная провинция с настоящими событиями 1991–1999 годов. Это городок Чистоплюйск из моей повести «ПОПОЧАСЫ».

Роман состоит из десяти отдельных произведений, не включая предисловие и послесловие. Каждое можете прочитать отдельно, но лучше вместе.

Пролог, эпилог и разделы состоят из двух частей — сна в российской столице и пробуждения в пристоличной провинции.

В каждом разделе своя фигура по Матрице ШУРА: треугольник, прямоугольник, круг, зигзаг. А что такое Матрица ШУРА, узнаешь дальше.

Пролог — это бесплатное приглашение на место преступления. Но настоящая интрига, истинные мотивы и финальный приговор спрятаны в следующих опечатанных делах.

Если ты готов стать не просто читателем, а соучастником — переверни страницу.

Первый выстрел вот-вот прозвучит.

Оставайся со мной. Продолжай читать.

Твой Леонид ШУР

ПРОЛОГ

Какой же ты писатель,

Ведь у тебя нет книг!

И душ ты не спасатель,

Не мэтр, а ученик!

И книга без писателя

Себя не сочинит,

И Ева без Создателя

Адама не пленит!

Неразлучима пара

(Не пара пустяков!) —

Из губ трубит фанфара,

В груди горит любовь!

ЧАСТЬ 1. Ресторан

В шикарном ресторане Дома Литераторов благоухало мясом и ананасом, коньяком и табаком — но под всем этим, тонкой нитью, тянулся запах жжёной бумаги. Никто не обращал внимания. Все знали: в русской литературе всегда что-то горит. Или будет гореть.

За круглым столом пировали девять писателей.

Пушкин, Достоевский, Чехов, Гоголь, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Булгаков, Лев Толстой.

Скатерть давно превратилась в карту битв: янтарные или алые пятна, крошки, пустая перечница, рассыпанная соль.

Это было не заседание художественного совета, а шумный шабаш обречённых. Все знали, как умрут, но ещё никто не знал, когда. И поэтому гуляли так, будто завтра не будет. Хотя завтра и не было.

Гоголь смеялся и обнимал Пушкина, пытаясь накормить его креветкой. Пушкин отбивался и пролил шампанское на жилет.

Лермонтов только хмыкнул и щедро долил ему.

Мрачный Достоевский тянулся к графину водки, но Толстой перехватил его руку, по-отечески похлопал по плечу и подвинул тарелку с жареными рябчиками: «Ешь, Федя, плоть укрепляет дух».

Чехов, жуя дольку апельсина, подмигивал Булгакову, а Маяковский громогласно требовал добавить оливье.

Есенин разливал напитки.

Гоголь заворачивал в блины чёрную икру.

— Не переживайте, господа, — у меня чистые руки.

— Спасибо, господин Блинов! — улыбнулся Чехов.

— А всё-таки, друзья мои, — вдруг серьёзно сказал Пушкин, отодвигая рюмку. — Что нам заменяет солнце?

— Луна, — усмехнулся Булгаков и вытер слезу со щеки.

— Парус, — буркнул Лермонтов, допивая рюмку Пушкина.

— Революция, — рявкнул Маяковский, кроша хлебную корку в пепельницу.

— Берёза, — встрял Есенин и стукнул кулаком по дубовому столу.

— Дуб, — прогудел Толстой.

— Бутылка, — вздохнул Чехов. — В ней солнце тонет быстрее всего.

— Шинель, — пропыхтел Гоголь и высморкался в платочек.

Пушкин поднял указательный палец:

— Язык. Русский язык. Тот, на котором даже ссора звучит как песня.

Он стукнул кулаком по столу, чашки подпрыгнули.

— Слышите? Даже гром — и тот на нашем языке звучит как стих. Потому что мы не говорим — мы поём. Даже когда ругаемся.

Лермонтов поднял бокал. Хрусталь звонко стукнул о тарелку. Все замолчали. И почти одновременно выпили — молча, без тоста.

Есенин вдруг вскочил и швырнул в Маяковского коркой хлеба. Маяковский взревел, схватил Есенина, поднял над столом, крепко расцеловал в макушку и прогремел:

— Душа нараспашку, хоть и дырявая!

Гоголь засунул устрицу Пушкину за воротник. Пушкин взвыл: «Ты что, Коля, это же не душа — это моллюск!»

Гоголь обиделся: «А душа, по-твоему, не такая же скользкая?»

Все захохотали. Звон бокалов заглушил даже тиканье часов.

У стены стояли две официантки в белых форменных нарядах. Обе — такие красивые, что посетители оборачивались, забывая про еду.

Блондинка Дуня Дунькина — с лицом ангела, который сбежал с иконы и решил попробовать земной жизни. Светлые волосы, розовый бантик, губы, которые не нужно было красить. Она поправляла укладку и жевала горячий расстегай — соблазнительно, как на картинке.

Брюнетка Агата Крестова — холодная, хищная, с фарфоровой кожей и высоким лбом. Смоляные волосы собраны в тугой пучок. Губы — бледные, без помады, но с той формой, которую художники рисуют всю жизнь и не могут повторить. Глаза — тёмные, как чернила, которыми она писала протоколы. Она прятала руки в карманы передника. Ногти в чернилах, которые не отмывались. И это только делало её не женщиной, а живой гравюрой.

— Сыграй, — шепнула Агата. — Что-нибудь, чтобы они притихли.

Дуня села за рояль. Потёрла ладони о передник — будто собиралась не играть, а лепить пельмени. И ударила по клавишам. Она откуда-то знала каждую ноту. На подставке для нот не было ни одного листа.

В басовых регистрах хрустнул лёд — Зима пнула деку.

Верхние октавы взвизгнули трелями: Весна, пьяная от подснежников, билась лбом о пульт. Дуня вдавила педаль, и Лето рвануло грозой, захлебнувшись в грязных аккордах.

А в районе ля-минор Осень икнула хриплым басом.

Рояль стонал, молоточки били по струнам так, будто это сам композитор, не просыхая, колотил кулаками по крышке.

Писатели замерли.

Рядом застыли бокалы.

Внутри каждого ожидало удивительное трёхслойное вино — белое, синее и красное.

Дуня убрала руки от клавиш.

Стулья перестали скрипеть. Даже муха замерла на скатерти.

Часы на стене остановились на половине шестого.

Чехов медленно встал и захлопал.

Поднялись все писатели, и зазвучали громкие аплодисменты.

Дуня встала, поклонилась и отбежала к Агате. Та приобняла её за плечи.

Есенин вытер лицо рукавом.

— Зал одеялом накрыла мелодия, в которой времена года смешались, но не взбалтывались, — прокомментировал Чехов.

— Все сезоны подрались и подружились, — добавил Гоголь, — Чайковский — это голова!

— Если отделить голову от тела, получится убийство, — прошептала на ушко Дунька Агате.

— Если добавить голову к телу, получится детектив, который раскроет убийство, —прошептала на ушко Агата Дуньке.

— Чайковский не любил дирижировать, — пробасил Маяковский. — Боялся, что во время концерта отвалится голова.

— Оценивать надо не человека, — скривился Достоевский, — а то, что он сотворил.

— Это наше! — рявкнул Толстой. — Всё наше! Я это ненавижу. И обожаю.

Писатели выдохнули. Встали и не чокаясь выпили.

Лермонтов поставил рюмку и сказал тихо:

— За это можно и умереть. И нужно жить.

Писатели сели и продолжили закусывать осетриной первой свежести.

— Вообще-то прозвучало четыре отрывка из Вивальди, у Чайковского — двенадцать месяцев, — признался Булгаков варёной свиной голове на блюде. Голова подмигнула в ответ и зажевала лимон в пасти.

Пушкин отставил рюмку, обвёл взглядом зал и, не поворачивая головы, тихо спросил сидевшего рядом Гоголя:

— А в Казани есть кафе, где заказ поллитра пива приносит официантка без верхней части униформы. Голый бюст, как чистый лист!

— Знаю, — хмыкнул Гоголь, не отрываясь от кулебяки на четыре угла.

— И какую из этих двух, вон тех, у стены, ты бы хотел увидеть в таком виде? — Пушкин кивнул в сторону Дуни и Агаты.

Гоголь медленно поднял голову, посмотрел на официанток, потом на Пушкина, затем снова на тарелку.

— Саша, я пишу про мёртвые души, а не про живые тела. Мёртвые души, сударь, не требуют одежды. Они и так нагие, как правда. А живые – прикрыты грехами, как шинелью. Мне достаточно, что девушки приносят еду и не мешают думать. А если ты так озабочен, спроси у самого себя, что бы сделал твой приятель Кюхельбекер. Наверное, заказал бы сразу две порции, только чтобы на всех посмотреть.

Пушкин расхохотался, хлопнул Гоголя по плечу.