Читать онлайн RemVoVo - Альфа-принц

Казнь началась в семь утра, и я распорядился подать завтрак на балкон. Как я люблю смотреть на чужую смерть, это во мне разжигает аппетит. И не только к еде. Надо потом и в гарем свой заглянуть. Там девушки всегда готовы меня принять и порадовать.

Казнь при людно это была не жестокость. Жестокость — когда казнишь тайно, в подвале, и потом делаешь вид, что ничего не было. Я казнил открыто, при полном составе дворцовой площади, чтобы каждый видел: Империя вечных огней не прощает слабости. В том числе моей собственной — если я когда-нибудь её проявлю.

— Ваше Высочество, — сказал советник Вэйл, стоя за моей спиной. — Третий осуждённый просит слова.

— Пусть говорит. Люблю послушать их бредни о том что их жизнь имеет смысл и смерть принесет пользу обществу. Меня это забавляет.

Я не обернулся. Внизу, на помосте, человек в рваной грязной рубахе черного цвета поднял голову. Я знал его. Капитан дворцовой стражи, который два года назад вытащил меня из горящего шатла после покушения на окраине системы Тирон. Тогда он кричал, что умрёт за меня и я спаситель галактики. Сейчас он кричал, что я — выродок, который продал Империю Совету Федерации Солидарность.

Люди меняются. Или, точнее, люди всегда были тем, чем были, а я просто недостаточно внимательно смотрел. Хотя я всегда один, с самого детства как играл с солдатиками и любил устраивать им игрушечные казни за неповиновение.

— Отрубить глупую голову. Все равно в ней только опилки а не мозг, но не беда, — сказал я и взял чашку горячего кофе что ласкало мое обоняние.

Клинок опустился. Я сделал глоток. Кофе был слишком горячим, и я обжёг язык — мелочь, которая почему-то разозлила меня сильнее, чем всё остальное за неделю. Хотя в ней была неудачная попытка переворота и две попытки покушения на меня от заговорщиков. Короче обычная неделя в Империи вечных огней думал я.

— Вэйл, кто готовил?

— Простите, Ваше Высочество?

— Кофе. Кто готовил кофе.

— Я… не знаю, Ваше Высочество. Кухня. Кто то там. Кухарка или ее дети.

— Найдите и накажите. По всей строгости. А то я что то вас всех избаловал своей безграничной любовью. Федерация не должна понять что я настолько слаб что не могу кофе попить нормально.

Он поклонился максимально низко для его положения и возраста. Я поставил чашку. За спиной, у самых дверей, стояли двое. Я знал их в лицо. Я всегда знал всех в лицо — это была моя работа. Это была моя фишка. Память для принца очень важна. Так мой отец основатель Империи говорит.

Первый шагнул вперёд. Я успел подумать: «Наконец-то хорошие новости из Федерации Солидарность. Договор готов мы войдем в нее в статусе автономии и сможем спокойно начать войну с соседями имея такого грозного союзника».

Клинок вошёл под лопатку, точно, профессионально, без крика и без пафоса, я бы не будь на месте того кому вошел клинок бы похвалил за достойную работу его. Второй ударил в бок. Я почувствовал не боль — боль пришла позже, — а холод. Странный, аккуратный холод, будто кто-то открыл окно в комнате, где и без того было зябко. Яд. Они используют яд из семян дерева Миру. Интересно их привезли контрабандой или они взяли его из моего сада. Вот дурак я это дерево сам в детстве посадил, цветочки понравились на одной из картинок. Вот ведь судьба.

Я упал на колени. Фарфоровая чашка покатилась по белому мрамору, оставляя коричневый след.

— Империя… — начал я поднимая руку к небу.

И не закончил. Хотя дальше хотел сказать «Вечна»

Последнее, что я увидел, была площадь. Тридцать тысяч человек, которые смотрели, как умирает их принц, и ни один не двинулся с места. Ни один не закричал. Они просто смотрели — так, как смотрят на объявление о повышении цен. О том как меняют в лавке продукты на новые выкидывая старье. Ни один не стал рыдать обо мне. Все ждали моей смерти. Стало обидно ведь я столько сделал для них. Войдя в Солидарность мы получили бы от них «Три выплаты в день» и цифровую валюту солидарность. Голод бы был побежден и мы бы стали лучше чем были до этого. Хотя некоторым эта идея не понравилась.

Я подумал: «Значит, вот как это выглядит со стороны. Великие уходят, обычные живут в безвестности».

И умер.

Очнулся я от того, что меня били по рёбрам. Наголо, без разбора много ног. Грязных и выкрикивая ругательства

Это было первое, что я понял: не «где я», не «кто я», а именно — меня бьют. Нога в стоптанном сапоге вошла в бок, и я согнулся, хватая ртом воздух, который пах не мрамором и не кофе, а навозом, мокрой шерстью и дымом.

— Встал, встал, — сказал кто-то сверху. — Ты чего, Тим, сдохнуть решил?

Я поднял голову.

Надо мной стояли трое. Парни лет семнадцати-восемнадцати, в грубых рубахах, с лицами, которые я привык видеть в отчётах о бунтах, просто беднота. Те кем я много раз пренебрегал и закрывал им бреши на войне. Один держал палку. Второй — мешок. Третий просто ухмылялся, и эта ухмылка была самой неприятной, потому что в ней не было злобы. Только скука. Так я выглядел на своей последней казни которая стала моей собственной.

— Ты глухой? — Палка ткнула меня в плечо. — Говорю: встал. Ты совсем тупой. Ты же не думаешь что так легко отделаешься от нас.

Я лежал на земле. На настоящей земле — не на полу, не на палубе, не на платформе. Пальцы сами сжали комок грязи. Я чувствовал каждый камешек, каждую травинку, каждую трещину в собственной коже.

Это не сон и не виртуальность. Во сне не бывает таких подробностей. Во сне не болит так тупо и так честно. Как и в вирте.

Я попытался встать и не смог.

Это было… ново.

За двадцать шесть лет я вставал всегда. С постели, с колен, с пола после тренировки, из-под обломков шатла. Из под тел девушек в гареме что не могли двигаться после моих экспериментов. Тело слушалось. Тело было инструментом, и инструмент был отличный — имперская генетика, семь часов тренировок в день, лучшие врачи галактики.

Сейчас я попытался поднять руку — и рука поднялась, но с таким трудом, будто весила втрое больше. Я посмотрел на неё. Тонкая. Грязная. С обломанным ногтем на большом пальце. Не моя. Того кто всю жизнь голодал и был бедняком. Тем кто привык к тяжелой работе а не к роскоши и наслаждениям дворцовой жизни.

Я знал, что должен почувствовать ужас. Но вместо ужаса пришло другое, сухое и холодное: «Ладно. Разберёмся. Главное я жив, а это уже что то да значит».

— Он вообще невменяемый, — сказал парень с мешком. — Гриш, может, хватит?

— Хватит, — согласился тот, что с палкой.

Палка опустилась мне на спину. Я даже не застонал — просто вжался в землю и ждал. Это оказалось легко. Ждать я умел. Годы королевского воспитания, суровые годы когда меня учили управлять межгалактической Империей вечных огней.

Они ушли, смеясь. Я лежал в грязи и смотрел, как над деревней поднимается солнце — большое, красное, слишком близкое. Не такое, как в Империи, где свет был отфильтрован и дозирован, чтобы не вредить сетчатке. Здесь оно было грубым и живым. Что за примитивная планета даже купола нет. Нет ничего что мне было знакомо.

Я лежал, наверное, минут десять. Потом сел.

Первое, что я сделал, — осмотрел себя. Не из тщеславия, хотя оно у меня было в избытке и я гордился своим телом раньше, а по привычке: раненый должен знать, где у него повреждения. Рёбра — целы, но болят. Левое предплечье — ссадина. Губа разбита. Одежда — грубая рубаха, штаны, верёвка вместо пояса. На ногах — те самые стоптанные сапоги, похожие на те которыми меня били. Значит я такая же беднота как и те мальчишки.

Второе, что я сделал, — посмотрел по сторонам.

Деревня. Двадцать, может, тридцать домов, крытых соломой. Колодец посередине. Пыль. Куры. Старик на завалинке смотрит на меня без всякого интереса, как на предмет мебели. Женщина несёт воду на коромысле и не поворачивает головы. Все живут мирной жизнью и на возню ребятишек даже с дракой ноль внимание.

Тридцать человек видели, как меня бьют. Никто не вмешался.

Я узнал это чувство. Я его уже испытывал — сегодня утром, на балконе.

Значит, вот как это выглядит со стороны. Когда тебя игнорируют и всем на тебя плевать.

Я засмеялся. Разбитая губа отозвалась болью, и смех вышел сиплый, некрасивый. Старик на завалинке покосился на меня и сплюнул.

Моя рука почувствовала на шее медальон. Такой я носил в Империи это наш устав в виде печати. Но он выключен. Хорошо что он со мной в ним мне стало спокойнее. Я понял что хотя бы связь с родиной есть хотя и не прямая.

— Тим! — раздалось от ближнего дома. — Тим, ты чего расселся, скотина? Воды кто носить будет?

Я обернулся.

Женщина лет сорока, с руками, красными от стирки и готовки, и лицом, на котором усталость была не выражением, а формой с рождения. Она смотрела на меня так, как смотрят на сломанный инструмент, который жалко выбросить но чинить нет денег.

— Ты чего уставился? — сказала женщина. — Иди воды набери. И не вздумай опять с этими связаться, я тебе голову оторву.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь. Что именно — я не знал. «Женщина, вы говорите с принцем Империи Вечных огней и вас бы за такие слова выпороть»? Это было бы смешно.

— Хорошо, — сказал я не веря своему голосу. Это сказал отголосок моего тела, парня что жил в нем до меня, остаточная память что говорила не сморить с ней.

Слово вышло чужим. Я не произносил его много лет никому кроме отца основателя. У меня в лексиконе не было «хорошо» — было «исполняйте», «допустимо», «я недоволен».

Женщина моргнула, будто не ждала другого ответа, и ушла в дом. Такой же с соломенной крышей и ветхий как и остальные.

Я встал. Колени дрожали. Это было унизительно — но, как ни странно, не оскорбительно. Унижение — это когда тебя унижает кто-то. А здесь просто тело не слушалось, и в этом не было ничьей вины. Это просто физиология и все. Ты же не будешь ругаться на собаку которая лает на кошек. Это их физиология и все.

Я взял вёдра. Дошёл до колодца. Набрал воды. Донёс до дома. Вылил в бочку. Все на автомате и даже не думая. Как будто выполнял в тренажере программу абордажа вражеского корабля. И только тогда, на третьем ведре, когда руки уже горели, передо мной что-то мигнуло.

Полупрозрачная рамка, висящая в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Буквы — незнакомые, но я их понимал. Это было страннее всего: я смотрел на письмена, которых никогда не видел, и читал их так же легко, как свой родной язык. Хорошо что я за годы в Вирте много симуляций прошел и надпись для меня не стала шоком.

ИМПЕРСКИЙ УСТАВ

Носитель: Тим. Статус: крестьянин. Уровень 1.

Сила 2. Ловкость 3. Выносливость 2. Интеллект 12.

Доступно ядро: имперское (нестабильно).

Внимание: физический носитель не соответствует требованиям ядра. Применение имперских техник сопряжено с риском для жизни.

Я стоял с ведром в руке и смотрел на цифры.

Двенадцать. Интеллект двенадцать. Остальное — два, три, два.

За двадцать шесть лет я привык, что я — лучший. Не «один из лучших», не «выше среднего». Лучший из лучших. Меня растили так, чтобы я был лучшим, и я соответствовал всем требованиям. Шесть языков. Три боевые школы. Стратегическое планирование с двенадцати лет. Я мог разобрать экономику системы за час и найти в ней дыру, через которую утекают деньги. И найти лазейку в самой лучшей обороне космической крепости или планетарной обороне.

А сила — два. У крестьянина, который не может донести три ведра воды.