Альфа-принц - страница 5

У околицы стоял старик — тот самый, с завалинки. В руке у него была палка, которой он чертил на земле что-то похожее на план.

— Тим, — сказал он, не поднимая головы. — Ты сегодня на дальнем клине. С Гришем.

— Хорошо.

Старик поднял на меня глаза. Вчера он смотрел на меня как на мебель. Сегодня — как на мебель, которая внезапно заговорила.

— Ты чего такой вежливый?

— Ударили по голове, — сказал я. — Говорят, помогает.

Он хмыкнул. Кажется, это была шутка, и он её принял. Второй раз за сутки.

Хорошо что остаточные воспоминания были у меня от прошлого владельца тела и я точно знал куда идти. Дальний клин был в получасе ходьбы. Полчаса я шёл по пыльной дороге, и за это время успел составить мнение о сельском хозяйстве деревни Ключи.

Мнение было плохое. Полосы были нарезаны как попало. Межи кривые. Вода из ручья шла по канаве, которая местами осыпалась, и половина её впитывалась в землю, не доходя до дальних участков. Всходы на ближних полосах были гуще, чем на дальних, — и причина была не в почве, а в том, что дальние просто недополучали воды.

Это была не бедность. Это была неэффективность и халатность тех кто ее обрабатывал. И я, человек, который двадцать шесть лет управлял системами планетарного масштаба, смотрел на это и чувствовал физический дискомфорт, будто у меня чесалась изнутри голова. Это было так глупо и мерзко. Зачем крестьяне сами у себя воровали урожай своим разгильдяйством.

— Тим! — окликнули с полосы. — Ты чего встал, как столб?

Гриш.

Он стоял с мотыгой в руках. Парень лет восемнадцати, широкий в плечах, с лицом, которое я вчера запомнил: то самое, что ухмылялось, пока меня били палкой. Рядом с ним — двое, которых я тоже запомнил. Тот, что с палкой, и тот, что с мешком.

— Ты вчера ничего не понял? — спросил Гриш, подходя.

— Понял, — сказал я. — Рёбра болят.

Он остановился. Посмотрел на меня. Я видел, как он думает: «Бить или не бить?» — и как в голове у него взвешиваются две вещи: привычка и что-то новое, что он во мне не узнавал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Работай.

И ткнул мотыгой в мою сторону полосы. Мы работали до полудня. Я — медленно, неуклюже, с непривычки. Мотыга в моих руках была инструментом, которого я не знал; я привык к клинку, к пульту управлению крейсером, к перу который лишает жизни и награждает герое. Каждый удар мотыги отдавался в плечах сильной болью, и к третьему часу я понял, что такое настоящая усталость: не та, что после тренировки, а та, что после тренировки, которую ты не выбирал а выбрали за тебя.

Гриш работал рядом. Он не помогал, но и не мешал. Иногда поглядывал.

— Ты вчера какой-то был, — сказал он вдруг.

— Какой?

— Не такой. — Он пожал плечами. — Раньше ты ныл как девчонка. А вчера — молчал как рыба.

Я не ответил лишь развел руки. Мне нечего было сказать: я не знал, каким был Тим раньше. Меня и не интересовал владелец моего тела. Теперь оно мое и мне хватало этой информации.

К полудню я закончил свою полосу и сел на межу. Гриш и его компания ещё работали. Я смотрел на поле и думал.

Вот ручей. Вот канава. Если углубить её на пол-локтя и пустить воду по двум отводам, дальние полосы получат столько же, сколько ближние. Урожайность вырастет не потому, что земля станет лучше, а потому, что вода дойдёт. И это не сложно сделать.

Вот межи. Если перерезать их и нарезать полосы заново — не по привычке, а по рельефу, — можно добавить процентов десять пашни без всякой магии.