Анина Пасха - страница 2

— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...»

Эти слова, древние и непонятные, вдруг разрезали хаос взрывов. Анна замерла. Она видела, как по лицу бабушки катится слеза, но голос не дрожал. В этом голосе было столько власти над страхом, сколько не было в приказах Николая Степановича и в её собственных знаниях.

Анна поняла: пока бабушка читает эти слова, стена между ними и смертью кажется тоньше, но прочнее бетона.

— Я не уйду без тебя, — прошептала Анна, опускаясь на пол рядом. Она не умела молиться, она всё еще не верила, но в эту минуту «рациональная» Анна умерла. Осталась просто испуганная девочка, которая инстинктивно прижалась к единственному источнику тепла в замерзающем мире.

Сверху послышался тяжелый топот — Николай Степанович сбрасывал горящий термит с крыши. А внизу, в тишине комнаты, два женских дыхания сливались в одно под мерный ритм Псалма 90. Этот день Анна запомнит навсегда, как нечто ужасное и несовместимое с научными понятиями.

Рассвет застал Ленинград в серой пыли. Солнце, пробивавшееся сквозь гарь, казалось больным и тусклым. Когда канонада стихла.

Воздух снаружи был липким. Анна сделала шаг от парадного и замерла, прижав ладонь к губам. Соседнего флигеля, где еще вчера на балконе сушилось чье-то желтое платье, больше не было. На его месте зияла чудовищная каверна, заполненная битым кирпичом, щепой и чем-то неузнаваемым, серым.

Из этой кучи мусора торчал угол железной кровати и кусок обоев с наивными синими цветочками — точно такими же, как в комнате Анны.

— Там же... там же Лёлька жила. Из параллельного факультета, — прошептала Анна. Её голос сорвался на свист. — Она вчера смеялась, говорила, что туфли новые купила...

Она смотрела на эти синие цветочки на обрывке стены и вдруг с ледяной ясностью поняла: её диплом, её планы на «новую школу», её уверенность в том, что мир подчиняется законам физики — всё это было раздавлено в одну секунду. Смерть не выбирала «умных» или «прогрессивных». Она просто пришла и стерла Лёльку вместе с её новыми туфлями.

Рядом тяжело дышал Николай Степанович. Он вытирал обрывок пальцев левой руки ветошью.

— Видишь, Анька? Вот тебе и вся «биология». Один фугас — и нет человека. Остается только то, что нельзя пощупать.

— А что остается, дядя Коля? — Анна повернулась к нему, её глаза были сухими и горячими от шока. — Кирпичи остаются? Пыль?

Николай Степанович посмотрел на разрушенный дом, потом на Анну. Его взгляд был бесконечно старым.

— Остается то, что Лёлька успела в сердце собрать. Доброта её остается. Молитва материнская. Мы вот с тобой стоим, а её уже Бог судит. Не за диплом, Анька. За душу.

Анна вспомнила вчерашний шепот бабушки: «Живый в помощи Вышняго...». Ей стало страшно. Раньше она думала, что вера — это костыль для слабых. Теперь же она видела, что слабыми оказались они — со своими расчетами и самоуверенностью. А бабушка, которая сейчас там, в комнате, резала последние остатки хлеба, была крепче этого кирпичного дома.

— Я думала, мы хозяева жизни, — горько сказала Анна, глядя на свои дрожащие руки.

— Хозяин тут один, — Николай Степанович сплюнул густую пыль. — А мы — гости. И судя по всему, вечер наступил быстро. Иди домой, дочка. Помоги Марфе. У неё руки не дрожат, когда она крестится. Учись у неё, пока время есть.

Анна вернулась в квартиру. Запах ладана и старой бумаги больше не казался ей душным. Теперь это был запах убежища. Она увидела бабушку, которая стояла у окна и крестила пустую улицу.