Анина Пасха - страница 3

— Бабуля, — Анна подошла и уткнулась лбом в её плечо. — Там дома нет. Совсем нет.

— Знаю, милая. Слышала, как ангелы за ними прилетели, — Марфа Петровна погладила внучку по голове. — Ты не на камни смотри, Анюта. Камни восстановят. Ты смотри, чтобы в тебе самой ничего не обрушилось. Смерть — она ведь только дверь. Важно, с чем ты в неё постучишься.

Анна впервые не стала спорить. Она закрыла глаза и в тишине комнаты попыталась вспомнить хоть одно слово из того псалма, который вчера спас её от безумия безжалостной смерти.

Испытание войной продолжалось. Вечера в квартире стали синими и колючими. Электричество отключили, и единственным живым пятном в комнате был крошечный язычок пламени в лампаде. За окном выл ветер, гоняя по пустынному Васильевскому острову снежную крупу и обрывки газет.

Анна сидела у печки-буржуйки, обняв колени. В топке догорали остатки её любимого томика стихов — бумага давала яркое, но короткое тепло.

— Бабуль, — голос Анны прозвучал хрипло, почти чуждо. — Ты вчера шептала... там, при обстреле. Про помощь Вышнего.

Марфа Петровна, сидевшая на кровати и укрытая тремя одеялами, медленно повернула голову. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из слоновой кости — тонкое, прозрачное, почти неземное.

— Псалом девяностый, Анечка. Ограда для души.

Анна замялась, кусая губы. Ей было стыдно — так стыдно, будто она, взрослая и образованная, признавалась в детском страхе темноты.

— Я... я пыталась вспомнить. Но в голове только формулы и цитаты из съездов. Они пустые, бабушка. В них нет опоры. Когда дом рушился, я хотела закричать «Господи», а язык не слушался. Будто я разучилась говорить на самом главном языке. Научи меня.

Марфа Петровна слабо улыбнулась. Она не стала торжествовать, не сказала «я же говорила». Она просто похлопала по одеялу рядом с собой.

— Садись ближе, дочка. Молитва — это не лекция. Это просто разговор. Как ты со мной говоришь, так и с Ним начни. Только честно. Без фильтров твоих, без лоска.

Анна опустилась на пол у ног бабушки.

— Я не верю так, как ты. Я сомневаюсь. Это же грех?

— Сомнение — это поиск, — тихо ответила Марфа Петровна. — Хуже равнодушие. А Ты начни с малого. Повторяй за мной, только сердцем слушай, не головой.

Бабушка взяла сухую, холодную руку Анны в свои ладони.

— «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий...»

— Господи... — Анна запнулась, слово показалось ей тяжелым, как гранитный блок. — Иисусе Христе...

— «...помилуй мя, грешную».

Анна повторила. И вдруг, на последнем слове, её прорвало. То, что она копила в себе с первого дня войны — ужас перед смертью Лёльки, страх голода, ненависть к врагу, бессилие перед разрушенным городом — всё это вышло наружу одним коротким, судорожным вздохом.

— Помилуй мя... — прошептала она еще раз, и по щекам покатились слезы. Они были горячими и странно легкими.

В комнате всё так же было холодно, за окном всё так же выли сирены, а в животе ныло от голода. Но внутри Анны, где раньше была гулкая черная дыра, вдруг что-то щелкнуло. Словно она, блуждая в лесу, наконец нащупала под ногами тропинку.

— Вот и молодец, — улыбнулась бабушка. — Теперь ты не одна. Даже если я уйду, даже если Николай Степанович не вернется с дежурства — ты не одна. Запомни это, Анюта. Это важнее хлеба. Хлеб насытит тело, а Имя Его — жизнь.

В этот момент в дверь негромко постучал Николай Степанович. Он вошел, принеся с собой запах мороза. Посмотрел на заплаканную Анну, на икону, на бабушку. Он всё понял. Ничего не сказал, только молча снял ушанку и, помедлив, едва заметно кивнул углу с лампадой.