Анина Пасха - страница 4

Первые месяцы войны превратили привычный быт в суровую школу выживания. Изнуряющий зной войны смешивался с запахом гари и тревожным ожиданием, которое висело в воздухе гуще, чем пыль от марширующих по мостовой колонн.

В их старом доме на окраине города соседи, раньше едва кивавшие друг другу, вдруг стали одной семьей. Общая беда стерла границы между «верующими» и «партийными».

Дядя Толя, хромой сапожник из подвала, который раньше только ворчал на детвору, теперь стал главным по светомаскировке. Он строго следил, чтобы ни один лучик не пробился сквозь черную бумагу и одеяла, которыми занавешивали окна.

— Светишь врагу, Анюта, — сурово говорил он, когда девушка пыталась зажечь свечу, чтобы дочитать книгу. — Небо теперь не для звезд, небо теперь для смерти.

Соседка тетя Маша, чей сын ушел на фронт в первый же день, целыми днями сидела у репродуктора на общей кухне. Она ловила каждое слово Левитана, и когда диктор замолкал, она молча шла к Аниной бабушке. Та вынимала заветную Псалтирь, и они вдвоем, шепотом, читали «Живый в помощи Вышняго...».

Аня видела это и больше не смеялась. Она видела, как молитва расправляет плечи измученной женщины, как уходит из ее глаз смертная тоска.

Сама Аня этот месяц провела на курсах медсестер. Днем она училась накладывать жгуты и бинтовать рваные раны на манекенах, а по вечерам помогала бабушке рыть щели-укрытия во дворе. Земля была сухой, неподатливой, как камень.

— Гляди, доченька, — говорила бабушка, вытирая пот со лба, — земля-то нас кормит, она же нас и прячет. Человек из праха вышел, в прах и вернется, но дух-то, дух — он к свету тянется.

По ночам, когда выла сирена воздушной тревоги, весь дом стекался в подвал к дяде Косте. Там, в тесноте, при тусклом свете керосинки, Аня наблюдала удивительную картину. Люди, которые еще месяц назад спорили о нормах выработки и пятилетках, теперь сидели плечом к плечу.

Однажды, когда где-то вдалеке ухнуло особенно тяжело и с потолка посыпалась штукатурка, Аня заметила, как дядя Петр — старый член партии — неловко, пряча руку в широком рукаве, трижды перекрестился. Он поймал взгляд Ани и смущенно кашлянул:

— Это так,... На всякий случай. Чтобы перекрытия выдержали.

Аня только кивнула. Она понимала: их хрупкий фарфоровый мир разбился, и теперь каждый собирал свои осколки, пытаясь склеить из них что-то новое, более крепкое, чем просто уверенность в завтрашнем дне.

Четыре месяца промелькнули как один бесконечный, охваченный огнем день. Наступил декабрь 1942-го, принеся с собой не просто холод, а лютую, выжимающую душу стужу. Ленинград сжимался в ледяном кольце блокады.

Теперь Аня работала в госпитале, развернутом в одном из зданий на Васильевском острове. Здесь, в пропахших эфиром и немытыми телами коридорах, она окончательно повзрослела. От прежней звонкой комсомолки осталась лишь тень с запавшими глазами и огрубевшими от ледяной воды руками. Она трудилась на износ: перевязывала, кормила с ложечки тех, кто не мог держать оружие, и закрывала глаза тем, кому уже не суждено было увидеть победу.

Однажды в короткий пересменок, когда небо над островом стало серо-свинцовым, Аня вышла за лекарствами в соседний квартал. Ноги, обутые в тяжелые боты, сами занесли её глубже на линию Васильевского, к Смоленскому кладбищу. Голод кружил голову, и Аня, прислонившись к заиндевевшему дереву, вдруг увидела небольшую каменную постройку, вокруг которой, несмотря на мороз и обстрелы, теплилась жизнь.