Белая масса - страница 4

Керн добрался до внешнего пандуса уже на низком Накале. Ширр ревел вокруг так плотно, что каждый шаг приходилось вырывать у среды. Магнитные когти входили в базальт, фиксировались, отпускали, снова входили. Кислотная пыль билась о броню и оставляла на хитине мелкие шипящие точки. Оптические диафрагмы сузились почти до щелей, но всё равно свет статических разрядов резал линзы изнутри.

Когда изоляционные створы Узла сомкнулись за его спиной, шум Ширра не исчез. Он стал глухим. Огромное давление осталось за стенами, но скрежет проходил через металл и камень, словно напоминал: никакая оболочка не отделяет Сцепку от среды полностью.

Внутри пахло озоном, перегретым стеклом, старым флюксом и химической гарью. Воздух был теплее, чем в шахтах, но это тепло не успокаивало. Оно было лихорадочным, рождённым перегрузкой приборов.

Симм стоял у центрального кристалла.

Точнее, он почти не стоял. Тонкий контур Сенсорика перемещался вокруг пульта резкими, быстрыми рывками. Его длинные вибро-усы были подняты и разведены в стороны, часть касалась мембран, часть висела над колбами, часть дрожала в воздухе, считывая невидимые колебания. Панцирь Симма был легче, чем у проходчиков, покрыт сетью тонких охлаждающих каналов. На фоне массивного Керна он казался почти хрупким, но сейчас вся лаборатория держалась на его возбужденной Матрице.

— Прайм, — сказал он, не выполнив приветственный жест. — Смотрите.

Керн не стал требовать ритуала. Если Сенсорик забывал о форме, значит, данные были важнее формы.

Над кристаллом висела проекция.

В мире, где почти всё давно стало серым, эта точка казалась нарушением закона. В центре мутной схемы Ширра пульсировало пятно. Оно не просто отражало сигнал. Оно держало собственный Накал. По краям — глубокий красный ореол. Внутри — плотный, почти белый жар.

— Сбой? — спросил Керн.

— Проверено на четырёх независимых мембранах.

— Разряд в газовом фронте?

— Нет. Разряд даёт вспышку и распад. Это держится.

— Пылевая масса, нагретая трением?

— Пылевая масса не сохраняет такую геометрию.

Симм ударил тонким когтем по пульту. Проекция изменилась. Красный ореол потускнел, тепловой слой ушёл, и под ним проявилась форма.

Керн не сразу понял, на что смотрит.

Это была не глыба.

Дрейфы, даже самые плотные, имели естественную хаотичность: трещины, выступы, неравномерное вращение, следы столкновений, наросты, кратеры, пористые края. Эта масса не была такой. Она состояла из вытянутых сегментов, соединённых между собой плавными переходами. Линии повторялись. Радиусы сходились. Изгибы были не случайны. Поверхность не крошилась в показаниях. Не давала рваной геологии. Она будто была собрана по единому замыслу, но замысел этот не имел места в словаре Сцепки.

— Размер? — спросил Керн.

— Больше Серого Дрейфа.

— Насколько?

Симм помедлил.

— В десятки раз.

Керн повернул к нему лицевой щиток.

— Точные цифры.

— Ширр искажает сигнал. Но даже нижняя оценка даёт массу, которой хватило бы, чтобы кормить Сцепку много стиров. Если её внутренний Накал реален, это не просто Дрейф. Это источник.

Керн снова посмотрел на проекцию. Белая точка билась в мутной среде, словно чужая ошибка в правильной математике гибели.

— Траектория?

— Почти параллельна нашему вектору. Но верхние течения уводят её. Окно перехвата короткое.

— Сколько?

— Меньше четверти ритма до предельной погрешности.

— Почему ты не поднял Векса раньше?