Читать онлайн Алексей Константинов - Белый налив

Описание болезни, жизненных событий и переживаний бывшего пациента психиатрической лечебницы с диагнозом параноидная шизофрения

---

ВНИМАНИЕ!

1. Возрастное ограничение: 18+. Книга содержит натуралистичные описания психического расстройства, сцены насилия, суицидальных мыслей и попыток, нецензурную лексику.

2. Это художественное произведение. Все имена, события и учреждения вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и больницами случайны.

3. Это не медицинское пособие. Автор не является врачом. Описанные методы лечения, названия препаратов и дозировки приведены в художественных целях и не являются рекомендацией.

4. Триггер-ворнинг. Текст может вызвать тяжёлые эмоциональные реакции у людей с ментальными расстройствами, переживших насилие, потерю близких. Берегите себя.

5. Если вы в кризисе. Шизофрения, депрессия, голоса в голове — это не «слабость» и не «дурь». Это болезнь. Она лечится. Не повторяйте путь Савелия, не бросайте таблетки. Не молчите.

Обратитесь к врачу-психиатру. Анонимно и бесплатно можно начать здесь:

Телефон доверия: 8-800-2000-122

Экстренная психологическая помощь МЧС: 8-495-989-50-50

---

Эта книга — не про то, как «исцелиться любовью». Она про то, что любовь не даёт сдохнуть, пока тебя лечат.

Ты нужен живой. Даже сегодня. Особенно сегодня.

Автор

Пролог. Тишина в уме

Тишина в уме — большой Божий дар. Как зубы. Пока свои, не замечаешь. А выдерут — всю жизнь языком в пустоту тычешься.

---

ПАЦИЕНТ САВЕЛИЙ

Глава 1

Тишина в уме — большой Божий дар. Как зубы. Пока свои, не замечаешь. А выдерут — всю жизнь языком в пустоту тычешься.

Савелий родился в 1976-м, при Брежневе. Когда тот умер, Савве было шесть, и он запомнил только одно: по телевизору перестали показывать «Спокойной ночи, малыши», а шла какая-то бесконечная траурная музыка. Мать плакала на кухне, а отец говорил шепотом: «Что же будет дальше?» Так Савва узнал, что взрослые тоже боятся.

Детство пахло карбидом, мокрыми подвалами и винилом. Пластинки «Весёлых ребят» отец ставил на радиоле «Ригонда» по воскресеньям. Игла шипела, и казалось, что это жарится картошка. Планшетов не было. Были октябрятские звёздочки с кудрявым Лениным и пионерские галстуки, которые душили в июне. Савва носил и то, и другое, но лидером не был. Лидеры кричали, строили всех, дрались за турником. А он стоял сбоку и смотрел, как муравьи тащат дохлую гусеницу. Один не утащит. А десять — запросто. Это он понял рано.

Друзей было двое. Витька со второго подъезда и Димка Рыжий. С Витькой они воровали яблоки в садах у части. Часть была танковая, за бетонным забором с колючкой. Сторож дядя Коля делал вид, что спит в своей будке, а сам считал: если пацаны берут по карманам — ладно. Если мешками — спускал собак. Один раз Савва с Витькой полезли за антоновкой в августе. Набрали полные майки, бегут. А сзади — топот. Дядя Коля не собак спустил. Он сам бежал, красный, с ремнём.

— Стоять, сучата!

Витька майку бросил, яблоки раскатились по пыли. А Савва не бросил. Бежал и прижимал к животу кислую, твердую, ворованную теплоту. Догнал его дядя Коля уже у дыры в заборе, схватил за шкирку, замахнулся.

— Дядь Коль, не надо, — сказал Савва. — Я мамке. Она болеет.

Он врал. Мамка была здоровая, работала в ателье. Но сказал так, потому что увидел: у дяди Коли руки дрожат. Не от злости. От чего-то другого.

Дядя Коля выдохнул, ремень опустил.

— Чтобы больше не видел. Ишь, мамке… А ну пошел.

Савва пролез в дыру. Яблоки домой не понёс. Сел на гаражах и ел их одно за другим, пока не свело скулы. Кислятина. Свобода.

В десять лет он влюбился в Наташу из 5 «Б». Она была на год старше, носила белые банты размером с голову и пахла ирисками «Кис-кис». Он дарил ей цветы, нарванные с клумбы у райкома. Астры, синие, пыльные. Она брала, говорила «спасибо, Саввушка» и убегала к подругам. Потом её отца-военного перевели на Дальний Восток. Савва стоял на перроне, смотрел, как поезд увозит белые банты, и думал, что вот так и умирают. Не сразу. По частям.

Много лет он вспоминал её перед сном. Пока не встретил Анастасию. Но это было уже после армии, после всего. Это была другая девушка. И она осталась.

В школе до пятого класса он был хорошистом. Любил рисовать танки на полях тетрадей по русскому. Учительница, Нина Павловна, била его указкой по пальцам: «Савельев, ты мне исчо войну тут устроишь!» А потом пришли старшие классы. Физика, алгебра, английский. Физика была как китайская грамота. Алгебру он тянул на тройки, списывая у Димки Рыжего. А английский… Англичанка, Элла Генриховна, вызывала к доске и шипела: «Savelyev, read!» А он видел буквы The table is on the floor и у него в голове начинал шуметь белый телевизор. Он не понимал, где тут table, а где он сам. Словарь был, читать умел, а говорить — нет. Будто язык к нёбу приклеили.

В Храм он заходил один раз, с классом, на экскурсию. Пахло холодом, воском и старухами. Батюшка что-то говорил про душу, а Савва смотрел на трещину в куполе и думал, что если штукатурка упадёт — убьёт. Ему было 14. О душе он не думал. Он думал, где достать кассету «Кино — Группа крови».

Он любил винил. У отца была еще «Мелодия-103» и пластинки Высоцкого, запиленные до хрипа. Савва ставил «Кони привередливые», ложился на ковёр и смотрел, как крутится чёрный круг. И казалось, что это он сам крутится, а комната стоит.

Ещё он любил рынок. В субботу брал у матери десять рублей, ехал на «барахолку» у стадиона. Покупал значки, солдатики ГДР, фломастеры, которые почти не писали. А потом продавал пацанам во дворе дороже на рубль. Навар — мороженое «Ленинградское» за 22 копейки. Бизнес.

А потом был восьмой класс. Зима. И две недели…

---

СТРАННЫЕ СОБЫТИЯ

Глава 2

Он сидел на алгебре, списывал у Димки квадратные уравнения. А в голове вдруг — Бог. Просто слово. Откуда? Он про Бога не думал с той экскурсии. А тут — Бог, Бог, Бог. Как заезженная пластинка. Он тряс головой, выходил в коридор, умывался ледяной водой из-под крана. Не помогало.

На истории — Господи Иисусе. На физкультуре, когда лез по канату, — Пресвятая Богородица. Он не знал этих слов. Он не молился никогда. А они лезли. Без спроса, без его воли. Как муравьи из-под плинтуса.

Две недели восьмого класса Савва прожил с чужими мыслями в голове.

Это было как радио, которое забыли выключить в соседней квартире. Бу-бу-бу сквозь стену. Господи… Боже… Пресвятая… Он не знал молитв. Бабушка, когда была жива, шептала что-то перед иконой в углу, но он не вслушивался. А тут слова сами приходили. Целыми фразами. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. Откуда?

На контрольной по геометрии он выводил в тетради: Дано: треугольник ABC. А в башке: помилуй мя грешного. Рука дёрнулась, и вместо ABC он написал Бог. Зачеркнул так, что прорвал лист. Нина Павловна подошла, посмотрела.

— Савельев, ты совсем? Какой ещё Бог? Переписывай.

Он переписывал. А помилуй мя грешного долбило в виски, как сосед сверху, который вечно что-то сверлит в семь утра в воскресенье.

Он пробовал заглушить. Врубал на «Электронике-302» «Сектор Газа» на полную. «Колхозный панк, хой!» — орала колонка. А под «хой!» — тихое, своё: Богородице Дево, радуйся.

Страшно не было. Было странно. Как если бы у тебя в кармане вдруг завёлся живой котёнок, а ты его не клал. Мягкий, тёплый, скребётся. И не выкинешь.

Матери он не сказал. Отцу — тем более. Отец бы ремнём выбил. «Что за поповщина в голове? А ну берись за ум!»

Димке Рыжему сказал один раз, на перемене.

— Диман, у меня в башке кто-то молится.

Димка затянулся «Примой» за школой, сплюнул.

— Это ты «Металлику» переслушал. У меня после неё тоже в башке Master of Puppets играет. Пройдёт.

Не прошло. Две недели. Потом однажды утром Савва проснулся. Тишина. Своя, родная, пустая. Как будто котёнка из кармана вынули. Он даже сунул руку — проверить. Пусто. И он обрадовался. Дурак.

Он тогда не придал значения. Подумал: «Глюкануло».

Если бы он тогда понял… Если бы пошёл к той бабушке в церковь у рынка, которая торговала свечками и шептала каждому: «С праздничком…» Если бы спросил: «Бабуль, а что это у меня?» Может, она бы ответила. Может, дала бы ему бумажную иконку. Может, жизнь бы пошла по-другому.

Но он не пошёл. Ему было 14. У него намечалась драка с параллельным за гаражами и новая кассета «Кино» у Витьки. Не до Бога.

И Бог замолчал. Надолго.

До тех пор, пока Савва не начал кричать.

Через полгода ему приснился сон.

Зима. Такая, что сопли в носу замерзают, если вдохнёшь глубоко. Снег — синий в сумерках, хрустит как пенопласт. Гора за школой, с неё все катались на портфелях. А он — на санках. Один.

Летит вниз. Ветер в лицо — ножом. Шапка на глаза сползает. Трамлин — доска, присыпанная снегом. Подпрыгнул. Мир перевернулся. Небо, снег, небо. Упал. Мордой в сугроб. Должен был хлебнуть снега, закашляться, засмеяться. А он — ничего.

Лежит. Снег на ресницах. А холода нет. И ветра нет. И удара не было. Будто он смотрит кино про себя. Видит: вот пацан, Савва, в синей куртке, катается. А он — не пацан. Он — в зале. Зритель.

Он во сне потрогал снег. Пальцы провалились. А кожа не чувствует. Ни мокрого, ни холодного. Как будто пальцы — чужие, резиновые. Он заорал: «А-а-а!» И не услышал. Звук был, но как через вату, из-под воды.

Проснулся он от собственного крика. Сел на кровати. Сердце — как бешеное. Потный весь, майка хоть выжимай. А за окном — июль, тополя пух гоняют.

Он выскочил на балкон. Вдохнул. И воздух — вот он. Горячий, с пылью, с бензином от дороги, с запахом жареной картошки от соседей. Он ущипнул себя за руку. Больно! Он засмеялся. Господи, как хорошо, что это сон. Как хорошо чувствовать.

Он потом неделю ходил и всё трогал. Стену в подъезде — шершавая. Перила — краска облупилась, заноза. Воду из-под крана — ледяная, аж зубы ломит. Жил.

После девятого его вызвал директор.

— Савельев, тебе в десятый нельзя. Не потянешь. Давай в ПТУ, а? На слесаря. Хорошая профессия, всегда с куском хлеба.

Мать плакала дома. Отец сказал: «И правильно. Хватит штаны просиживать».

В ПТУ было весело. Там никто не спрашивал про The table. Там были станки, мазута, и мастер Петрович, который на первом занятии сказал: «Запомните, салаги. Деталь любит ласку и смазку. Как баба». Все заржали. Савва тоже.

Выпивал он редко. Первый раз — на день рождения Витьки. Налили стакан «Агдама». Он выпил залпом, как воду. Через пять минут мир стал мягким и добрым. Он смеялся, обнимал всех, признавался Димке Рыжему в любви и уважении. А потом его рвало в кустах сирени за общежитием. Витька держал ему голову и приговаривал: «Ничо, Савва, все так начинают». Больше он так не напивался. До поры.

С девушками было сложно. Он хотел, конечно. Но подойти, заговорить — язык приклеивался, как на английском. Стоял, краснел, мычал. Девчонки смотрели, хихикали и уходили к тем, кто не мычал. А он шёл домой, брал гитару, трехаккордную, и бренчал: «Звезда по имени Солнце…»

Стихи он тоже писал. В тетрадку в 48 листов. Про осень, про Наташу, про то, как «душа болит». Показывал только Димке. Димка читал, чесал рыжий затылок и говорил: «Нормально, Савва. Бабам такое нравится. Ты им читай, они и дадут».

Савва не читал. Стеснялся.

Три года пролетели. На выпускном они пили портвейн «777» на крыше общаги и орали «Перемен» Цоя. Савва думал, что вот она, жизнь. Дальше будет только лучше.