Бесконечность 8 - страница 2

Химик был самым странным. Он думал не формулами, а реакциями. «Всё связано со всем, — говорил он. — Кислород — каркас. Вода — растворитель. Атом — модель. Если Земля — электрон, то что тогда Солнце? Ядро? А мы — что мы? Мы — те, кто пытается понять, что они — часть атома». Химик часто переходил на шёпот, будто боялся, что его услышат снаружи.

Они спорили месяцами. Математик требовал доказательств. Физик требовал проверки. Химик требовал, чтобы ему дали договорить. И в этом споре, думал Чемоданов, рождается истина. А истина — это аксиома. А аксиома — это то, с чего начинают, потому что дальше нельзя.

Он не искал признания. Он искал закон. Если мир устроен по закону, этот закон можно сформулировать. А сформулированный закон становится аксиомой. А аксиома не требует доказательств — с неё начинают. В этом было всё: и его математика, и его физика, и его химия. Три степени, три способа смотреть на один и тот же мир — и ни одного способа объяснить это людям, которые привыкли жить без аксиом.

Он выключил аппарат. И в этот момент заметил: зелёная точка на экране осциллографа не погасла сразу. Она тлела ещё секунду, две, три — дольше, чем должна была. Люминофор такой модели не держит след так долго. Икар смотрел на неё, пока она не исчезла. Потом моргнул. Решил, что показалось. Устал. Бывает.

Запер гараж. Постоянная Ридберга — щёлк. На улице ветер стих. Листьев не было — октябрь. Но один лежал у его ног. Лист каштана, жёлтый, с прожилками, без центрального листка, — и те, что остались, складывались в две бесконечности.

Чемоданов поднял его. Повертел. Положил в карман, к листку. И пошёл домой, прихрамывая, с чернилами на пальце, с кровью на колене, с синяками по всему телу и с миром, который на полпроцента отличался от того, каким его считали все остальные.

Театр

Ему было восемь. Мама взяла его в театр — не потому, что он просил, а потому, что ей дали два билета на работе. Она надела своё лучшее пальто, то самое, серое, с большими пуговицами, и душилась духами, которые пахли как что-то взрослое и недоступное. Икар помнил этот запах до сих пор — смесь сирени и чего-то ещё, что он не мог назвать.

Он родился 8 августа в 8 утра. Мама говорила, что это знак. Две восьмёрки — как две бесконечности, соединённые в одно. Отчества у него не было — только матчество: Икар Ольгович, по маме, Ольге. Об отце он никогда не спрашивал. Ему хватало мамы. Она была за весь мир — пока он не научился читать книги и задавать вопросы, на которые у неё не было ответов. Но даже тогда он не спрашивал про отца. Просто потому, что не думал о нём. Как не думают о вещах, которых никогда не было.

В театре было темно и торжественно. Люстры горели жёлтым, как маленькие солнца, и Икар смотрел на них, запрокинув голову, пока мама не потянула его за руку.

— Идём, идём. Опоздаем.

Они сидели в двенадцатом ряду. Спектакль ещё не начался. Зелёный занавес был задёрнут, в зале гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то искал своё место. Мама дала ему театральный бинокль — тяжёлый, чёрный, с холодным металлом, который пах железом и чьими-то руками.

Икар взял его, приложил к глазам и посмотрел на сцену. Занавес стал ближе. Не просто больше — ближе. Он видел каждую складку на ткани цвета RGB(0, 128, 0), каждую пылинку в луче света, каждую нитку в золотой бахроме. Он опустил бинокль — занавес снова стал далёким. Поднял — снова близким. Опустил — далёким.