Бесконечность 8 - страница 5

Соловьёв молчал. Он смотрел на Икара долго, будто решал уравнение, у которого нет решения. Глядя на Чемоданова, можно было сказать: вот человек, который верит, что мир можно исправить, если громко и честно сказать правду. Соловьёв знал, что это не сработает. Но почему-то не мог сказать «нет» сразу.

Потом вздохнул.

— Икар Ольгович. Я помню вас. Вы были лучшим на курсе. — Он поправил очки. — И я помню, что вы ушли. Не попрощавшись. Просто перестали приходить. А теперь появляетесь с... — он кивнул на планшет, — с этим. И просите минуту.

— Да.

— Хорошо. — Соловьёв неожиданно кивнул. — Минута у вас. Но если вы сорвёте лекцию, я вызову охрану.

Он пошёл впереди. Икар — за ним. В коридоре было тихо, только где-то за стеной гудел проектор и кто-то смеялся. Икар слышал, как за спиной открылась и закрылась дверь — Кравцов всё-таки ушёл. Или Лиза. Или кто-то ещё. Он не оборачивался. Он смотрел на спину Соловьёва — прямую, спокойную, — и думал: сейчас. Сейчас будет минута.

Аудитория триста четырнадцатая была полна. Двадцать шесть студентов — не первокурсники, а старшекурсники, с лицами, которые уже устали от учёбы. Они сидели за длинными столами, кто-то записывал, кто-то спал, кто-то смотрел в телефон. Увидев Икара с планшетом, все подняли головы.

Среди них — двое на последнем ряду. Парень в серой толстовке и девушка с блокнотом, в котором она не записывала, а рисовала. Их звали Костя и Лена. Они учились на разных факультетах, но на эту лекцию пришли вместе — потому что им было интересно. Потому что они искали что-то, чему ещё не знали названия.

Они слушали Икара внимательнее всех. Не потому, что понимали, — а потому, что чувствовали. В его сбивчивой речи, в его дрожащих руках, в его «вы не понимаете, это же элементарно» было что-то, что отзывалось в них. Что-то про масштаб. Про то, что мир больше, чем кажется. Про то, что они — часть чего-то, чего не видят.

Они не запомнили его фамилию. Они не поняли формул. Но они запомнили ощущение: вот человек, который видит то, чего не видят другие. И он говорит об этом вслух — даже когда его выводят охранники.

Соловьёв поднялся на кафедру.

— У нас гость, — сказал он ровно. — Икар Ольгович Чемоданов. Три степени. Математика, физика, химия. Он хочет показать нам что-то. Минуту, господа.

Он сел на первый ряд. Студенты переглянулись.

Икар положил планшет на стол. Открыл папку с расчётами. На экране — фотография осциллографа: зелёная линия, дрожащая, как нерв. Рядом — схема. Рядом — формула. Он начал говорить.

— Вот звёзды, — сказал он, показывая на фотографию. — Вот молекулы. Вот атомы. А вот — мы.

Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему. Про радиус Бора, про Землю-электрон, про полпроцента, про резонансный сдвиг. Про то, что если взять радиус Бора и масштабировать — не вверх, не вниз, а перпендикулярно — то Земля ложится на орбиту с радиусом, который отличается от расчётного на полпроцента. Про то, что этот сдвиг — не ошибка, а сигнал. Про то, что осциллограф 1969 года помнит момент, после которого ничего не будет как прежде.

Студенты слушали. Кто-то с интересом, кто-то с недоумением, кто-то с той вежливой пустотой, которая означает «я не понимаю, но не хочу перебивать».

Профессор Соловьёв подошёл. Взял планшет. Долго смотрел на экран. Листал фотографии. Возвращался. Смотрел снова. Икар видел, как его палец на секунду замер над одной из фотографий — той самой, где зелёная точка тлела чуть дольше, чем должна была. Соловьёв прищурился. Перелистнул. Вернулся. Прищурился снова. Потом выпрямился.