Боюсь звонить - страница 4

В звонке всё наоборот. Ты говоришь и одновременно слышишь себя, а другой человек воспринимает не одни слова, но и то, как ты их произносишь: где запнулся, где голос ушёл вверх, где слишком долго молчал. И у тебя нет кнопки, которая отменит последние пять секунд. Есть только «извините, я переформулирую», и это извинение само по себе звучит как признание, что ты волнуешься.

Переписка даёт тебе право быть отредактированным. Звонок этого права не даёт, и именно поэтому человек, который спокойно пишет длинные письма, может годами не набирать номер, где от него нужны две фразы.

Прошлой осенью мне нужно было написать Марине Сергеевне, преподавательнице, у которой я собирался брать курсовую. Точнее, не написать — я как раз писал охотно и даже с удовольствием. Я составил сообщение, в котором коротко представился, назвал группу, объяснил, почему хочу работать именно с ней, и спросил, есть ли у неё место. Хорошее сообщение, вежливое, не слишком длинное. Я перечитывал его раз семь.

Седьмой раз был на том этапе, когда я уже слегка ненавидел собственный текст. Мне казалось, что «здравствуйте» звучит сухо, что «я хотел бы» звучит заискивающе, что объяснение про интерес к теме слишком общее и она это сразу увидит. Я менял порядок фраз, добавлял «если вам это удобно», убирал «если вам это удобно», снова добавлял. В какой-то момент я понял, что сижу над сообщением сорок минут, и это не подготовка, а какая-то бесконечная правка себя.

Потом выяснилось, что Марина Сергеевна в тот день не читала сообщений, потому что была на конференции, а вопрос надо было решить до конца недели. Аня сказала: «Позвони, она трубку берёт, она всегда берёт». И я вдруг обнаружил, что мне легче переписать сообщение в двенадцатый раз, чем набрать номер, хотя разговор обещал быть короче самого сообщения.

Я позвонил на следующий день, с утра, стоя у окна на лестнице между этажами. Сказал: «Марина Сергеевна, здравствуйте, это Роман из третьей группы, я вам писал насчёт курсовой». Она ответила: «Да, помню, вы там что-то длинно написали. Приходите в четверг, после семинара, обсудим». Всё. Двадцать три секунды.

И вот что странно: после звонка я не почувствовал, что сделал что-то трудное. Я почувствовал, что сорок минут правил сообщение, в котором, как выяснилось, не было ничего, что требовало бы правки. Марина Сергеевна не оценивала мой стиль. Она просто ответила на вопрос и назвала день.

После этого случая я начал замечать, что веду себя так почти со всеми. С Аней я переписываюсь свободно и даже подшучиваю, а позвонить ей, чтобы уточнить расписание, не могу и откладываю до вечера. С Костей говорю часами, но когда он просит набрать коменданту и узнать про лампочку в коридоре, я предлагаю написать заявление. Складывается смешная картина: чем проще человек и чем короче вопрос, тем труднее мне набрать номер, потому что в коротком разговоре негде спрятаться за формулировками.

И есть ещё одна деталь, которую я тогда не понял, а понял сильно позже. Сообщение, которое я так тщательно правил, Марина Сергеевна прочитала как «что-то длинное». Не «внимательное», не «продуманное», не «вежливое» — просто длинное. Вся моя работа по шлифовке текста не дошла до адресата, потому что адресат читал не стиль, а суть. В звонке, кстати, происходит то же самое: люди слышат суть и тон, а не порядок слов.

Первое, что делает звонок тяжелее переписки, — сжатие времени. В переписке между твоим решением и твоим ответом проходит сколько угодно времени, и это время работает на тебя: ты обдумываешь, проверяешь, выбираешь формулировку. В звонке между вопросом и ответом проходит полторы секунды, и эти полторы секунды надо чем-то заполнить. Молчание в трубке ощущается как провал, хотя это обычная пауза разговора, каких в любой живой речи множество.

Назад Вперед

Боюсь звонить - страница 4

Похожие книги