Читать онлайн Роман Савищев - Боюсь звонить

Автор не является специалистом в области здравоохранения. Вся информация собрана из открытых источников и представлена исключительно в ознакомительных целях.

Автор — студент медицинского вуза, а не врач; книга не является медицинской консультацией; истории обезличены. При стойкой социальной тревожности и изоляции месяцами — маршрут к специалисту.

Первое, что я сделал, когда решил разобраться со своим страхом звонков, — выписал на листок три номера. Три звонка, которые я тянул месяцами: справка в деканате, запись к врачу и разговор, который я не буду называть. Я смотрел на этот листок и чувствовал примерно то же, что перед экзаменом, к которому не готовился. Тогда мне казалось, что проблема во мне: не хватает смелости, характера, чего-то ещё, что есть у других людей. Через год я думаю иначе. Проблема была в том, что я не знал, как устроен звонок, и считал его экзаменом, а не процедурой.

Я студент медицинского вуза, мне двадцать четыре года, и я не врач. Это важно сказать сразу, потому что дальше будет много слов про тело, дыхание и волнение, и их легко принять за медицинские советы. Это не они. Всё, что я знаю о страхе звонков, я знаю из двух источников: из собственного студенческого быта — пары, сессии, общежитие, подработки, деканат, практика — и из наблюдений за людьми, которые рядом. Где я говорю о механизмах, я опираюсь на то, что читал и слышал на занятиях; где я говорю о переживаниях, я опираюсь на себя. Истории в книге обезличены, имена изменены, и ни одна из них не описывает чей-то диагноз.

Книга устроена так, что её можно читать подряд, а можно открыть на любом месте. Тридцать коротких эссе, и в каждом один и тот же порядок: сначала сцена, потом разбор того, что происходит в голове и в теле, потом инструмент, который можно применить в тот же день, и короткий вывод. Первые шесть эссе — про то, почему звонок страшнее переписки и во что обходится отсрочка. Следующие восемь — про скрипт, репетицию, первые короткие звонки и лестницу. Дальше — типовые студенческие звонки: деканат, преподаватель, работа, кружки, бытовые дела, разговор со старшими. И последняя часть — про то, что бывает, когда что-то идёт не так: ошибся номером, нагрубили, не поняли, отказали, а потом ещё и прокручиваешь разговор всю ночь.

По ходу книги рядом со мной три человека, и без них она была бы суше. Костя из соседней комнаты, который делает всё рывками: закрывает список звонков за один вечер, а потом две недели не может набрать номер поликлиники. Аня, староста группы, которая звонит мелко и часто, по одному вопросу, и не считает это чем-то особенным. И Марина Сергеевна, которая ведёт у нас курс и говорит про разговоры с людьми так буднично, что рядом с ней страх теряет размер. Они не образцы для подражания и не антипримеры — просто люди, у которых получается по-разному, и на их фоне видно, что дело не в характере, а в способе.

В конце — приложения. Там тест «Неловкий профиль» на десять вопросов, который показывает, где именно у тебя застревает звонок; карта всей серии из восьми книг; пять первых шагов на сегодня, от самого лёгкого к самому трудному, с разделом «если не получилось»; и двенадцать вопросов, которые мне задавали чаще всего, с короткими ответами. Начинать с приложений тоже можно — особенно если хочется не читать, а сделать что-то прямо сейчас.

* * *

Есть звонок, который ты носишь с собой уже месяц. Номер записан, повод сформулирован, «завтра» назначено и снова перенесено на послезавтра. Ты знаешь, что разговор займёт минуты три, и именно эта малость и пугает: три минуты, в которых всё решится сразу и без права переписать. Пока трубку не берут, ты остаёшься человеком с намерением; после разговора становишься человеком с результатом, а результат может выйти неудобным.

Вот это и есть первое, что стоит увидеть в своём откладывании, если смотреть на него честно и без жалости к себе. Ты откладываешь не разговор, а переход из одного состояния в другое. В намерении ты аккуратный, вежливый, собранный, у тебя всё ещё впереди, и в этом «впереди» ты никому ничего не должен. В результате ты можешь оказаться тем, кто задал глупый вопрос, не расслышал ответ, замялся на середине фразы или услышал на другом конце: «А вы, собственно, кто?» Намерение не проверяют никогда. Результат проверяют сразу и целиком.

При этом сам звонок снаружи выглядит смехотворно мелким. Ну позвоню, ну спрошу, ну скажут мне номер кабинета. Люди вокруг делают такие звонки по пять штук в день, не замечая их, и не считают это ни работой, ни подвигом. Костя, мой сосед по комнате, может позвонить в любое место и через сорок секунд уже шутить с человеком на другом конце, хотя до звонка не знал ни номера, ни отдела, ни имени того, кто ответит. Я смотрю на это и думаю: у него получается потому, что он такой родился. Мне таким не быть, сколько ни старайся.

И тут же находится удобное объяснение: у него есть то, чего у меня нет, какой-то внутренний запас, который не выдаётся вместе с зачёткой. Это объяснение приятное, потому что снимает с меня ответственность: если дело в породе, то и делать ничего не нужно, и упрекать себя не за что. Оно же и самое вредное, потому что оставляет тебя на месте: породу не меняют, а привычку меняют, и это разные занятия.

Мой собственный рекорд — три недели. Нужно было позвонить в деканат и уточнить, куда нести документы по практике, потому что в объявлении на двери было написано одно, а Аня-староста сказала другое. Вопрос на полторы минуты, ответ на двадцать секунд, и оба варианта ответа я держал в голове заранее. Я знал всё это и всё равно не звонил.

Первые дни я откладывал честно, то есть с уважением к делу. Сегодня поздно, у них до пяти, а сейчас уже половина пятого, не буду нервировать людей перед закрытием. Завтра первая пара, потом вторая, потом обед, а после обеда у них, наверное, перерыв, и я попаду не вовремя. В среду я не звонил, потому что забыл телефон в общежитии, и это была правда, только правда неудобная: телефон лежал на тумбочке, а я прекрасно знал, где он лежит, и мог вернуться.

К концу первой недели у звонка появилась история. Теперь, если бы я всё-таки набрал номер, мне пришлось бы объяснять, почему я молчал семь дней, и объяснение требовалось всё более солидное. В самом деле, не говорить же «я боялся» человеку, который просто сидит на кафедре, отвечает на вопросы и получает за это зарплату. Значит, нужна причина получше, и я её придумывал: то искал объявление, то ждал ответа от куратора, то думал, что вопрос решится сам, когда группу поставят в расписание.

На второй неделе я начал обходить деканат по коридору. Не специально, не по плану, просто так выходило: я шёл на пару другой лестницей, чтобы не проходить мимо двери с нужной табличкой. Один раз я всё-таки заглянул внутрь и увидел Аню, которая стояла у стойки и что-то быстро выясняла за всех сразу. Она вышла через две минуты с бумажкой в руке и сказала: «Ты чего стоишь? Спрашивай, пока народу мало». Я сказал, что зайду позже. Позже я не зашёл.

Самое неприятное было не в самом деканате, а в том, что дело не стояло на месте. Мне нужно было уточнить, куда нести документы, и без этого я не мог начать оформление. Значит, каждая неделя молчания сдвигала вперёд практику, а практика была обязательной частью семестра. Я тянул и сам звонок, и всю цепочку, которая за ним начиналась, а потом делал вид, что это отдельные вещи.

Отложенный звонок не стоит на месте, и это первое, что нужно понять про собственное откладывание, потому что в голове оно выглядит как пауза, а на деле работает как долг. Пока ты не позвонил, у тебя есть нерешённое дело, и оно тихо занимает место: ты вспоминаешь про него в очереди, в душе, перед сном, когда открываешь ноутбук и когда закрываешь. Место небольшое, но постоянное, и само оно не освобождается.

Второе — стыд за саму отсрочку. В первый день ты не позвонил из осторожности, и это ещё можно объяснить. На десятый день ты не позвонил уже потому, что не позвонил в первый, и вот это объяснить нечем. Стыд нарастает не по календарю, а по количеству необъяснённых дней, и в какой-то момент он становится больше самого дела. Тогда звонить страшно уже не из-за вопроса про документы, а из-за того, что придётся стоять в этом разговоре человеком, который три недели молчал по неизвестной причине.

Третье — сдвиг горизонта. Чем дольше висит звонок, тем более крупным он кажется. Сначала это была мелочь на две минуты, потом «серьёзный разговор», потом «надо подготовиться, собрать бумаги, сформулировать». Внутри отсрочки дело растёт, потому что каждый день ты добавляешь к нему немного фантазии: как тебе ответят, что подумают, что ты скажешь в ответ на «а почему так поздно». Фантазия бесплатная, поэтому её количество ничем не ограничено, и она охотно заполняет любую паузу.

Четвёртое — то, что психологи называют избеганием, а я называю вежливым словом «потом». Работает оно так: когда ты представляешь звонок, тебе становится неприятно, и ты убираешь неприятное, откладывая. Неприятное уходит сразу, а дело остаётся. Мозг запоминает, что откладывание приносит облегчение, и в следующий раз предлагает его первым, ещё до того, как ты успел подумать. Так отсрочка превращается из случайности в привычку, и привычка эта очень приятная в моменте.

Всё вместе даёт простую арифметику, которую я заметил не сразу. Стоимость звонка в реальности почти не меняется: те же три минуты, те же слова, тот же человек на другом конце. Стоимость звонка в голове растёт каждый день. И в какой-то момент эти две величины расходятся настолько, что человек выбирает не звонить никогда, потому что «никогда» в его расчётах дешевле, чем «сегодня».

И вот что важно: отсрочка не защищает от неприятного разговора. Она только откладывает его и добавляет к нему второй слой — объяснение молчания. Ты всё равно когда-нибудь позвонишь: потому что документы нужны, потому что срок подойдёт, потому что Аня спросит второй раз и посмотрит внимательнее, чем в первый. И тогда разговор будет длиннее, а начало — тяжелее, потому что к нему добавится оправдание.

Отложенные звонки бывают разными, и путать их не стоит, потому что механика у них общая, а ощущение разное. Первый вид — служебный: справка, запись, уточнение, документы. Тут ставка низкая, вопрос конкретный, ответ почти предсказуем, и всё равно висит неделями. Второй вид — просьба: попросить перенести, попросить одолжить, попросить подменить смену. Здесь к страху разговора добавляется страх отказа, и он тяжелее, потому что отказ звучит как ответ про тебя, хотя говорит про обстоятельства.

Третий вид — разговор, который ты сам себе назначил: позвонить родственнику, старому другу, человеку, с которым что-то разладилось. Тут нет ни срока, ни внешнего давления, только твоё собственное «надо бы», и именно такие звонки висят годами. Их не подгоняет ни деканат, ни преподаватель, ни начальник смены, поэтому единственный, кто может их сдвинуть, — ты сам, а ты в этом деле не самый надёжный исполнитель.

Общее у всех трёх одно: ты откладываешь не действие, а момент, когда тебя увидят. В служебном звонке увидят твою некомпетентность, в просьбе — твою нужду, в личном разговоре — твою неловкость и, возможно, вину. Именно поэтому помогает не «собраться», а уменьшить видимость: чем короче и конкретнее разговор, тем меньше тебя в нём видно, и тем легче набрать номер. Скрипт из четырёх строк работает не потому, что он умный, а потому, что он короткий.